Убивать осознанно на краю земли - Карстен Дюсс

заправский уголовник, который гордится вменяемыми ему преступлениями. Совсем наоборот. Он показался мне даже почти симпатичным, хотя и в каком-то жалком смысле. Он выглядел как тот, у кого только что было радости полные штаны, и вдруг их с него сдернули. Поведение Олафа было смесью раскаяния, нервозности, жалости к себе и упрямства. То, что он, несмотря на позднее лето, постоянно шмыгал носом, позволяло заподозрить у него хроническую проблему, решить которую полграмма кокса наверняка могли бы лучше и быстрее, чем первичная консультация по уголовному делу.

Для меня дело Олафа было всего лишь малосущественным приловом среди прочих процессов, которые я вел для Драгана. Мелкая рыбешка, которую я бы снял с удочки прокуратуры и бросил обратно в воду. Сможет ли он после этого плавать – не моя проблема. В присутствии Тони я озвучил Олафу свою стандартную стратегию: я бы убедил трех туалетных покупателей, чтобы они, в своих же интересах, воспользовались правом отказаться от дачи показаний. Шефа-рогоносца я бы дискредитировал, сказав, что он просто жаждал мести, и оспорил бы количество кокса, изъятого им самостоятельно, а не по решению суда. Я был вполне уверен, что этим смог бы сократить пять лет тюряги за профессиональную торговлю наркотиками до условного срока или штрафа.

Только вот Олаф был с этим не согласен.

– Но по сути я все-таки не дилер, – запротестовал он.

– А кто ты по сути? – поинтересовался я.

– По сути я журналист.

Мне был известен этот феномен. Тот, кого впервые застукали на проступке, прежде всего беспокоится о том, что теперь окружающие будут воспринимать его иначе. Это касается даже нарушителей правил дорожного движения. Если спидометр показывал гордые 230 км в час, а красный, светящийся знак – 120, вы не лихач, вы просто превысили скорость.

С наркотиками все было так же. Во всяком случае, при первой поимке.

– По сути каждый, кто занимается торговлей одурманивающими веществами, – дилер. Даже если по совместительству. Так что можно прекрасно быть и журналистом, и дилером, – уже скучая, объяснил я.

– Дилер – это сомнительная личность. Он ведет других людей к погибели, потому что извлекает прибыль из их пристрастия к наркотикам. Я же просто продавал кокаин паре-тройке коллег для повышения работоспособности. Это же совсем другое дело, – возмутился Олаф, по-видимому искренно веря в то, что говорит.

Мне было все равно, какая ложь эмоционально удерживала моих клиентов на плаву. Я курировал их не психологически, а юридически.

Однако Тони, который определение «сомнительная личность» счел бы за комплимент, согласился с Олафом, усердно кивая.

– Точно. Олаф, вообще-то, не абы кто, а заместитель директора редакции. По большому счету он поддерживает рабочий режим, заряжая сотрудников кокаином. Все покупают его добровольно. То, что говорит о нем шеф, граничит со злонамеренной клеветой! – добавил он.

– Кокаин – это одурманивающее вещество. Продажа подобных веществ называется дилерством. Я могу уменьшить уголовные последствия для Олафа, но ничего не могу изменить в обстоятельствах дела. Для другой «сути» нам бы надо преподнести историю сильно получше той, которую выложил его босс.

– То есть нужно просто сочинить историю получше? – недоверчиво спросил Олаф.

– В суде да.

– И какая история будет выглядеть получше?

Как адвокат, я уже давно был бы обеими ногами в кутузке, если бы в открытую придумывал клиентам фальшивые алиби. Поэтому я сознательно продолжил в сослагательном наклонении:

– Идеальной историей было бы, если бы пятнадцатого августа в пять часов вечера кто-нибудь доказуемо застал тебя в другом месте, а не с наркотиками в мужском туалете вашей редакции. Это называется алиби. Но у нас его нет. Наоборот. У нас есть надежный свидетель обвинения, очень даже заслуживающий доверия.

– Тогда я просто скажу, что он был со мной в это время, – предложил Тони, который не выглядел как свидетель, заслуживающий доверия.

Хотя мне, как юристу, профессиональная этика запрещала придумывать ложные алиби, я был относительно великодушен, когда речь заходила о том, чтобы не подвергать сомнению алиби, высказанные другими. Однако в данном случае это было, к сожалению, невозможно из-за конфликта интересов.

По воле случая на моем главном клиенте, Драгане, тоже висело обвинение в преступлении, которое он совершил в тот же самый день, что и Олаф. Драган обвинялся в том, что 15 августа, тоже около 17 часов, до полусмерти избил нерадивого должника. До сих пор стратегия защиты Драгана базировалась на утверждении, что он в это время был с Тони.

– Тони, ты не можешь в один и тот же день и час быть одновременно и с Драганом, и с Олафом.

– Вот черт. Верно, – вынужден был признать Тони.

Олаф был далеко не дурак. Он тут же включился:

– А если бы я был на этой встрече Драгана и Тони?

– Точно! – воскликнул Тони. – Олаф тоже был с нами.

– Встретились как-то главарь клана, владелец клубов и журналист в пять часов вечера… – начал я. – Прокуратура посчитает это дурной шуткой. Сами вы не сможете это хорошенько обосновать.

– Интервью! – Олаф поддержал этот мозговой штурм, совершенно мною не предусмотренный. – Я встретился с Драганом и Тони для журналистского расследования об организованной преступности.

– К которой Драган и Тони не имеют ни малейшего отношения, как я должен подчеркнуть на этом месте, будучи их адвокатом, – вмешался я.

– Да никто этого и не утверждает, – успокоил меня Олаф. – Содержание интервью так или иначе подпадает под защиту источника. Речь ведь только о том, что мы провели это интервью. Будет достаточно предъявить видео с тайм-кодом и датой.

– Для начала нужно иметь такое видео, – заметил я.

– Тайм-код и дату я могу вставить, какие хочу. – Олаф постепенно набирал обороты.

– И именно поэтому только код и дата сами по себе немногого стоят, – проинформировал я его. – Нужно, чтобы что-то еще было видно на заднем плане. Что-то, что имело место только в тот день. Путешествия во времени пока невозможны, так что лучше всего нам быстренько забыть об этой идее.

– У моего канала есть медиатека, – не унимался Олаф. – Нет ничего проще, чем пустить фоном семнадцатичасовые новости от пятнадцатого августа.

С меня было довольно. Я бы определенно не поставил на карту свою адвокатскую лицензию ради Олафа Снеговика.

– Народ! Обсуждение на этом закончено. Я сделал свое предложение по поводу стратегии защиты. Либо ты, Олаф, его принимаешь, либо нет.

О чем я в тот момент не подозревал, так это о том, что Драган будет в восторге от предложенного Олафом алиби, когда Тони расскажет ему об этом. Через две недели мой прилов трепыхался на большом крючке. И вместе с ним сфабрикованное задним числом видеоинтервью, взятое Олафом у Драгана и Тони. Состоявшееся, согласно вставленному на изображении тайм-коду, 15 августа