Зеркала и отражения - Игорь Владимирович Москвин

– Н-да… Значит, я зря к вам приехал. Никаких сведений не получил, – Гурский покачал головой и хмыкнул с неподдельным разочарованием. – И на старуху бывает проруха. Тем более бесполезно спрашивать об отличиях в кольцах – вы сами признались, что довольны своей работой.

– Да, доволен. – Фома Игнатьевич хитро улыбнулся, и в глазах заплясали озорные чёртики. – Есть отличия, сделанные для себя же.

– И какие?

– Они под камнем, там я оставил порядковый номер от нуля до девяти. Там, где ноль, – это мой образец, по которому я изготавливал остальные.

– Для какой цели?

– По собственной прихоти, – улыбнулся Кипиченков, явно удовлетворённый собственным ответом.

– Фома Игнатьевич, Череповец – городок маленький. Может быть, вы когда-нибудь уже встречались с господином Ивановым? Или, возможно, в столице?

– Нет, я его ранее не видел.

– Может…

– Молодой человек, если я вам говорю, что не видел и не встречал, значит, так и обстоят дела. Зачем мне говорить неправду? Мне от неё ни холодно, ни жарко.

– Фома Игнатьевич, – Гурский приложил ладонь к виску, словно вдруг ощутил пронзительную боль, – господин Иванов предоставил вам камни для колец, или вы заказывали сами?

– Он принёс, – сказал хозяин и поднял палец вверх. – А вот мешочек, в котором лежали камни, не забрал.

Мастер приоткрыл второй ящик стола, пошарил там ладонью, потом извлёк на свет замшевый мешочек чёрного цвета с монограммой, вышитой золотыми нитками – меч, пронзающий сердце. – Вот всё, что осталось от заказчика, – конечно, не считая уже потраченных мною денег.

Роман Сергеевич повертел мешочек в руках. Тот был сшит вручную, но добротно. Шов ко шву, ровнёхонькие – тоже работал мастер своего дела.

– Господин Иванов не говорил, где приобрёл драгоценные камни?

– Нет, мы этот вопрос не затрагивали.

– Возможно, вы сможете узнать руку мастера, огранившего камни?

Фома Игнатьевич поднялся с кресла. Прошаркал по комнате, потянулся, держась за поясницу. Несколько раз прошагал из угла в угол, потом остановился.

– Молодой человек, не буду вас обнадёживать. Скорее всего, камни привезены из-за границы, а точнее, из Амстердама. Только там… – И он пустился в такие специальные термины, что Гурский только кивал, но ничего из сказанного не понял.

2

Когда господин Плавинский покинул номер, Яков Яковлевич принялся читать первую бумагу.

«Екатерина Семёновна Матунина, двадцати шести лет, местная уроженка, проживает по улице Полевая-Кузнецкая».

Прошёлся по комнате и остановился у окна, за которым кипела городская суета. Кто-то суетится, кто-то что-то продаёт, кто-то просто беседует, и никто не подозревает, что за спиною у каждого стоит костлявая с косой, и только она знает, когда этой самой косой перерезать нить, связующую человека с жизнью.

Коцинг снова взглянул на лист бумаги. Слава богу, промелькнуло в голове, что хоть одна в городе. Это радует – не придётся мотаться из одного края в другой… хотя всё-таки придётся. В Тихвинском уезде числятся три Екатерины Матунины, подходящие по возрасту. А уезд – это не город, там расстояния не такие маленькие.

Будь он в столице, первым делом побеседовал бы с околоточным, отвечающим за дом, в котором проживает однофамилица или сама искомая женщина. Потом с дворником – тот тоже многое знает. Кто и когда посещает девицу, куда она может ходить и что собой представляет. А здесь…

Придётся действовать на свой страх и риск.

Коцинг на всякий случай проверил наличие патронов в барабане револьвера и сунул оружие в карман. Кто знает, может быть, убийца – сожитель или муж упомянутой в записке женщины. Здесь нельзя вспугнуть, иначе ищи потом преступников по всей России, если они связаны одной верёвочкой. Хотя до сих пор неясны мотивы убийств. Что же движет злодеем? Ладно, убил, пусть со зла, из ревности, из страха быть выданным – ну, причин могло быть много, – но зачем обряжать покойниц в одинаковые платья и одинаковые драгоценности? Не самые дешёвые, между прочим.

Яков Яковлевич разозлился, когда не смог попасть рукой в рукав. Даже чертыхнулся вполголоса. Но потом сел на стул, пальто свесилось на пол. Коцинг никогда не верил в предчувствия, но сейчас у него похолодело в груди и сердце начало учащённо стучать, словно после быстрой погони или от внезапного волнения. Несколько минут посидел на стуле, потом автоматически надел пальто и вышел из номера.

Полевая-Кузнецкая оказалась не маленькой улицей в три дома, как ожидал из названия Яков Яковлевич. Здания в три этажа чередовались с двух- и одноэтажными. Улица относилась ко 2-му участку Торговой части, где приставом служил губернский секретарь Воронин. Тридцатидвухлетний господин, не хватающий, как выяснил ранее Коцинг, звёзд с неба. Должность получил благодаря протекции в столице. Там занимал высокий пост в министерстве то ли его дядя, то ли близкий родственник жены. На службе Воронин появлялся не каждый день, но довольно часто. Но что оставалось непонятным, так это его малый чин. Всего лишь губернский секретарь, по табели о рангах чиновник 12-го класса – и это в тридцать два года, при наличии высокого покровителя. То ли столичная «рука» – миф, то ли… Хотя имеет всё-таки должность пристава, а это не последний человек в городе, ведь тут всего две части – Софийская и Торговая. Значит, слухи о покровителе выросли не на пустом месте.

Дом, в котором проживала Екатерина Матунина, возвышался над улицей своими тремя этажами и был построен лет десять-пятнадцать назад купцом Семибояровым как доходный. Таковым он и оставался до нынешнего времени.

Дворник оказался словоохотливым мужиком лет шестидесяти, с окладистой седой бородой, лежавшей на груди. Глаза у него были выцветшие, неопределённого цвета, но, видимо, когда-то ярко голубели на лице.

– Так, ваше высокородие, я тута, почитай, со дня, как ентот дом построили. Вот с тех пор над метлой начальником являюсь… Как же! Усех знаю, даже тех помню, кто давно съехал. А вы к кому интерес имеете?

– Скажи, братец, давно в доме некая Матунина проживает?

– Эт какая из них? Их две сестры туточки, и матушка Пелагея Ивановна, как десять лет тому въехала, так и проживает. Так кем вы, ваше высокородие, интересуетесь? – и блёклыми глазами умудрился блеснуть.

– Екатерина – это какая из сестёр? Младшая или старшая?

– Младшенькая, – и дворник от избытка чувств подмигнул правым глазом.

Коцинг сделал вид, что не заметил вольности старика.

– Так что можешь рассказать о Матуниных?

– Живут тихо, скандалов от них никаких нет. Чтобы какое баловство, так я за ними не замечал. Всегда приветливые, как праздник, так мне рупь дадут, хотя знаю, у самих-то в закромах пусто. Вот младшая, о которой