Зеркала и отражения - Игорь Владимирович Москвин

– Не может того быть, ну не может, – шептал хозяин. Глаза его налились кровью, словно у бешеного быка. – Как же так? Как же так?

Потом остановился напротив гостя, оперся о стол и, глядя на Шереметевского дикими глазами, процедил сквозь зубы:

– Кто?

– Пока неизвестно.

– Почему же наш… – он резко мотнул головой, словно лошадь, которую дёрнул за вожжи извозчик, – мне сочувствие выказывал, а следствие не открыл?

Шереметевский понял, что речь идёт об исправнике.

– Видите ли, Сергей Прович… – Леонид Алексеевич не мог знать, сколько времени уйдёт на поиски таинственного убийцы, поэтому ссориться с местными властями не входило в его планы. Слово, сказанное в беседе, могло обернуться большими неприятностями в виде молчаливого препятствования дознанию.

– Да вижу я, – отмахнулся хозяин. – Зачем кого-то искать, если сделал отписку, что, мол, замёрз очередной купчина, перепившийся в трактире. Так?

– Не совсем…

– Не совсем, – Сидоров не дал возможности возразить, сразу перебил: – Не совсем. Господин, как вас там…

– Шереметевский.

– Господин Шереметевский, я что, не знаю, как наша доблестная полиция работает? Как мзду брать, так они уж за дверью стоят, а как свои обязанности выполнять, так сто причин находится, почему это невозможно. А!.. – и ударил по столу кулаком.

Леонид Алексеевич хотел было возразить, но не стал. Человек в гневе не всегда руководствуется здравым смыслом, иной раз вспыхнувшее сильное чувство затмевает разум. Сергей Прович некоторое время стоял, опершись о стол кулаками, и смотрел на скатерть, словно взглядом хотел прожечь в ней дыру.

Повисла пауза наподобие театральной, когда артисты застывают в искусственных позах и ждут либо оваций, либо гнилых помидоров.

– Господин Шереметевский, – хозяин наконец успокоился, от лица отхлынула краска, – надеюсь, хоть вы в столице доводите всё до конца.

– Сергей Прович, я понимаю вас, – Леонид Алексеевич говорил медленно, подбирая слова, – злость и обида не самые лучшие помощники в жизни. Иногда они мешают взглянуть здраво на некоторые, казалось бы, очевидные вещи. Вот у вас никогда не возникало ощущения, что со смертью вашего батюшки что-то не то?

– Честно?

– Сергей Прович, мы здесь одни. Свидетелей нет, поэтому мы можем говорить правду, какой бы жестокой она ни казалась.

Хозяин отошёл от стола, заложил руки за спину, вздернул подбородок, словно собираясь произносить с трибуны речь. Но вместо этого пристально посмотрел на петербургского чиновника.

– Я вам слукавил давеча. Я никогда не думал о смерти батюшки как о насильственной, мне такая мысль в голову не приходила. Но вот вы сказали о странности – тут меня и осенило. Простите, что вспылил. Со мною не часто такое происходит.

– Вы какой университет окончили? – вдруг задал Шереметевский вопрос, не относящийся к делу.

– Санкт-Петербургский, – машинально ответил собеседник. – А как вы поняли?

– Не буду выдавать сыскных секретов. – Хотя здесь тайны не было. Прежде чем заниматься свидетелями, Шереметевский запросил сведения обо всех – так и узнал, что Сергей Прович учился в университете со всей прилежностью, хотя не блистал и в первые ряды не рвался. И было это до 1887 года, когда правительством было решено принимать в Санкт-Петербургский университет только молодых людей, получивших аттестат зрелости в гимназиях Санкт-Петербургского округа или тех, чьи родители или родственники живут в столице. – Стало быть, вы не заподозрили в смерти батюшки ничего преступного.

– Так я-то не служу в полиции!

– Вы правы. Не всегда можно усмотреть в смерти насильственность.

– Соглашусь с вами, господин Шереметевский, соглашусь. Но…

– Тогда, Сергей Прович, вернемся к вашему батюшке. Припомните, что он вам рассказывал о нахождении покойницы.

4

Перед Коцингом стояла дилемма: посетить Екатерину Матунину прямо сейчас или повременить. И первый вариант был не слишком хорош, и второй. Каждый из них имел свои достоинства и недостатки. А если всё-таки девица тайно встречается с воздыхателем, который и является искомым убийцей, тогда тот затаится и его уже не найти… Хотя бывало, что находили и по меньшим уликам и приметам.

В конце концов он решился на встречу. В этом были резоны: если девица побежит предупредить кавалера, то можно его и выследить.

Квартира Матуниных располагалась в первом этаже, состояла из трёх спален, гостиной и кухни.

Якова Яковлевича провели через небольшой коридор в гостиную, где за круглым столом сидели, как определил Коцинг, мать и одна из дочерей. Петербургский чиновник попытался угадать, кто перед ним – Екатерина или Елизавета, но не сумел. От этого на его губах появилась едва заметная улыбка.

После обоюдных представлений Якову Яковлевичу указали на свободный стул.

– Садитесь, господин Коцинг.

– Благодарю, – учтиво ответил чиновник для поручений.

– Чаю? – спросила, вставая, Екатерина, ибо это, как выяснилось, была она. Вслед за ней поднялся Яков Яковлевич, выказывая учтивость по отношению к хозяйкам.

– Не откажусь, – на сей раз слегка уставшее лицо Коцинга озарила широкая улыбка.

– По какой нужде вы решили навестить бедных сироток и их престарелую мать, прибыв из самой столицы? – Женщина выглядела моложе своих лет, сидела с прямой спиной, на лице её петербургский чиновник в первую минуту не заметил морщин, но стоило присмотреться, как на лбу и щеках разглядел целую сетку. Седину она не пыталась скрыть и в целом выглядела довольно элегантно – старое платье сидело словно тронное.

Яков Яковлевич не стал рассыпаться в комплиментах, чтобы расположить мать к себе. Слишком он устал за последнее время, не столько от переездов, сколько от бесконечных бесед, в которых каждое слово приходилось просеивать сквозь сито, отделяя шлак.

– Елена Петровна, поверьте, я проделал путь не для того, чтобы полюбоваться вашим городом.

– Я так не думаю, господин Коцинг, – хозяйка улыбнулась в ожидании объяснений.

– Может быть, до вас доходили слухи о преступлениях в Тихвине?

– Слухи?.. – женщина словно бы не обратила внимания на слово «преступления».

– Да, слухи, – Яков Яковлевич склонил голову, – поскольку на истинные сведения наложен цензорский запрет.

– Даже так?

– Именно.

Хозяйка отбросила игривое настроение и уже серьёзно произнесла:

– Уж не о тех ли несчастных девицах вы говорите?

– Видимо, мы с вами располагаем одними и теми же сведениями.

– Видимо, – женщина опять застыла в ожидании.

Паузу прервала Екатерина, принесшая на подносе чайник, три чашки на блюдцах и тарелку с маленькими крендельками.

Коцинг вскочил. И сел, когда третий стул заняла дочь хозяйки.

– Катенька… – начала мать, но потом вопросительно посмотрела на гостя. – Вы позволите поделиться тем, что вы рассказали?

– Извольте.

– Катенька, помнишь, нам Евдокия Селивёрстовна рассказывала про… про случаи в Тихвине? – слегка запнувшись, договорила хозяйка.

– А как же! Такой ужас!.. Ой, простите, – зажала рот ладонью девушка.