Шпионская леска - Лен Дейтон

Глава 7

Помнится, однажды, обучая молодого стажера по фамилии Мак-Кензи премудростям ремесла разведчика, я сказал: чем зауряднее инструктаж, тем опаснее и сложнее сама операция. Мы, многоопытные сотрудники отдела, любили пощеголять перед желторотыми юнцами подобными афоризмами, а они, наша смена, ходили за нами буквально по пятам, стараясь запомнить каждое слово. После инструктажа у Стоу я, кажется, впервые осознал, какую глубокую мысль высказал тогда этому Мак-Кензи. Анализируя все, что было сказано в тот день в кабинете Геса, я понял, что от Стоу ничего, по сути дела, не зависело, его самого проинструктировали: выбрать мою кандидатуру.

Операция имела кодовое название «Фледермаус» — «Летучая мышь». Именно «Фледермаус», а не «операция „Фледермаус“» — это было сделано для конспирации. Слишком часто повторяющееся слово «операция» делало наши шифровки уязвимыми для компьютеризованных систем противника.

Операция была обставлена с типичной для отдела секретностью. Меня всегда раздражали эти ИПП — инструктажи по прибытии. Ты ехал к черту на рога, даже не догадываясь, какого рода задание придется выполнять. Все подробности сообщались на месте. Мне показалось, что на этот раз руководство отдела настолько обеспокоено возможным интересом американцев к «Фледермаусу», что предпринимает больше мер предосторожности, чем тогда, когда речь шла об охране секретов от КГБ…

Я прилетел в Зальцбург, очаровательный игрушечный городок, расположенный на трех холмах, один из которых, на правом берегу реки, венчала огромная крепость одиннадцатого века. Гогензальцбург — самая большая из старинных крепостей во всей Европе. Путеводители не скупились на краски при описании главной достопримечательности Гогензальцбурга — средневековой камеры пыток.

По узеньким улочкам города сновали неутомимые туристы, покупавшие мороженое, открытки и всевозможные сувениры, связанные с именем великого уроженца Зальцбурга — Вольфганга Амадея Моцарта. Чуть ли не каждый дом в этом удивительном городе напоминал о нем. На одном из домов неподалеку от отеля, в котором я остановился, также имелась мемориальная доска, свидетельствовавшая о том, что великий композитор жил именно здесь.

Мой приезд совпал с началом крупного филателистического аукциона, и в холле отеля собралось уже человек десять дилеров. Они прилетели тем же рейсом, что и я. Заглянув краем глаза в книгу записи постояльцев, я понял, что предстоящий аукцион — значительное международное событие: дилеры прибыли из Цюриха, Чикаго, Гамбурга… Запись вновь прибывших гостей вел сухонький старичок в черном костюме и белой рубашке с накрахмаленным воротничком. Он пользовался видавшей виды чернильной ручкой и после каждой новой записи промакал страницу пресс-папье.

Гостиница, в которой я поселился, представляла собой типичный старомодный гранд-отель — просторный, комфортабельный, хоть и немного мрачноватый. Во всей атмосфере этой гостиницы было что-то типично австрийское — подобных отелей нет больше нигде. В коридорах стоял запах мастики, свидетельствовавший о том, что паркетные полы регулярно приводятся в порядок. Отделанный латунью и красным деревом лифт — судя по всему ровесник отеля — двигался по шахте с таким скрипом, что я вскоре отказался от его услуг, предпочитая несовершенной технике надежные мраморные лестницы с чугунными перилами.

Даже носильщики, дежурившие в холле, всем своим видом напоминали о той счастливой эпохе, когда в Зальцбурге был выстроен этот отель, а в Вене своей огромной империей правили последние Габсбурги…

В аэропорту меня встретил австриец, представившийся Отто Хоффманом. Он сопровождал меня до гостиницы и даже зашел в мой номер — убедиться, что все в порядке.

— Отлично, — произнес он с сильным австрийским акцентом, — из вашего окна открывается прекрасный вид на реку.

Он распахнул створки окна и выглянул наружу, как будто допускал, что за минувшую ночь река могла изменить свое русло, и у меня не будет возможности насладиться обещанным прекрасным видом.

— Машин не слышно, запахи кухни не доносятся, кафе на террасе тоже довольно далеко — все спокойно. Кстати, не забудьте, пожалуйста, дать носильщику десять шиллингов.

Я последовал совету Хоффмана.

Моему провожатому на вид было лет сорок. Низенький, живой, с веселыми глазками и маленьким курносым носом, своим обликом Хоффман напоминал младенца: огромный лоб, бледная, без единой морщинки кожа, круглая голова, реденькие волосики… Имел ли он информацию о проведении операции «Фледермаус» или нет — в разговоре со мной он не обмолвился об этом ни словом. Одно было ясно: он понимал, что моя легенда — я выдавал себя за дилера по торговле марками — была не более чем легенда. Я абсолютно не разбирался в филателии, и Хоффман должен был проконсультировать меня.

Хоффман закрыл окно, провел рукой по радиатору, проверяя, работает ли отопление, и сказал:

— А сейчас я куплю вам что-нибудь выпить.

Он имел в виду, как оказалось, чашку жидкого чаю. Деньги Хоффман хранил в заднем кармане брюк, в большом бумажнике, перехваченном для надежности резиновым колечком. Время от времени он похлопывал себя по ягодице, проверяя, на месте ли деньги.

Мы спустились в буфет — помещение, увенчанное голубым сводчатым потолком, на котором были нарисованы барочные ангелочки. За маленькими столиками, расставленными по периметру зала, сидели гости Зальцбурга, не имевшие больше сил (или желания) наслаждаться его достопримечательностями. Они потягивали из высоких стаканов чай с лимоном и утоляли голод пирожными и мороженым.

Хоффман заказал два стакана чая и ром-бабу. Он долго расхваливал эту сладость, но я не разделял его восторгов. Ром-бабы мне не хотелось.

— На аукционе в основном представлен австрийский и немецкий материал, — начал Хоффман инструктаж. — Естественно, покупатели тоже в основном из Австрии и Германии. Впрочем, будут и американские дилеры, а также ваши соотечественники из Лондона. Лондон — крупный филателистический центр, и, что весьма интересно, там живут многие известные немецкие и австрийские коллекционеры. Как правило, это эмигранты, бежавшие в свое время от Гитлера и осевшие на Британских островах на всю оставшуюся жизнь.

Официантка не заставила себя ждать. Чай здесь подавался в стаканах и серебряных подстаканниках, к изящным крючкам на которых подвешивались серебряные ложечки. Официантка положила на блюдечко две толстые дольки лимона и облила какой-то алкогольной жидкостью пышное кулинарное изделие с короной из белого крема — это и была знаменитая ром-баба.

— Вы точно не хотите? — снова спросил Хоффман.

Я