Шпионская леска - Лен Дейтон

— Нет, спасибо.

— Пирожные — моя слабость, — признался Хоффман, доедая последний кусочек ром-бабы. — А как насчет яблочного струделя?

— Нет-нет.

— Итак, вы придете на аукцион и поставите на лот № 584. По программе продажа этого лота должна состояться примерно в десять утра, но лучше, если вы придете пораньше. — Я внимательно посмотрел на Хоффмана: вот сейчас-то и начался настоящий инструктаж. Выходит, лондонский Центр послал меня в Зальцбург, чтобы я купил марку. — Заплатите наличными. Это обойдется вам приблизительно в тысячу шиллингов. Я дам вам сейчас три тысячи австрийских шиллингов — этого вполне достаточно. Потом вы поедете в Вену и позвоните фон Штайгеру. Надеюсь, вам знакомо имя барона фон Штайгера?

— Первый раз слышу.

Хоффман удивленно посмотрел на меня.

— Вам не придется встречаться с ним лично, но вы получите по телефону дальнейшие инструкции. — Он протянул мне визитную карточку, на которой крупными буквами было напечатано: «Барон фон Штайгер, консультант по инвестициям». Ниже карандашом был приписан от руки его венский адрес. Вообще-то, употребление дворянских титулов в Австрийской республике запрещено, очевидно, фон Штайгер, как и многие другие, не придавал значения этому закону.

Хоффман вытащил из заднего кармана бумажник и стал отсчитывать австрийские купюры. Протянув мне обещанные три тысячи шиллингов, он достал из другого отделения бумажника бланк квитанции — такие бланки можно купить в любом магазине оргтехники — и сказал:

— Пожалуйста, распишитесь в получении денег.

Я поставил подпись.

— А сами вы не будете завтра на аукционе?

— Увы, нет. Сегодня вечером я уезжаю в Мюнхен. — Он внимательно посмотрел на квитанцию, убедился, что моя подпись достаточно разборчива, и убрал бумажку обратно. — Я уже говорил, что вам надо прийти пораньше: сядете в первом ряду, чтобы никто, кроме аукциониста, не видел, сколько вы предлагаете. Марка будет в ваших руках через пять минут после покупки. Оплата наличными избавит вас от необходимости называть свое имя.

— Мы еще увидимся?

— Едва ли.

— Вы собираетесь сказать мне еще что-то?

— Нет. Я уже выполнил свою миссию. Отныне вами будет заниматься барон Штайгер. — Хоффман собрал вилкой остатки размазанного по тарелке крема и с блаженной улыбкой отправил сладкую массу в рот. — Вы так и не выпили чай…

— Еще не успел, — отозвался я.

Он встал из-за стола, щелкнул каблуками и направился к выходу. Я заметил, что удовольствие оплачивать счет Хоффман предоставил мне — очевидно, стоимость чая с пирожными входила в те три тысячи, которые он мне выдал…

Прихватив оставленный мне Хоффманом каталог, я вышел на террасу, с которой открывался вид на реку Зальцах. Я надеялся, что холодный ветер от воды отобьет у прочих постояльцев желание гулять по террасе и я смогу побыть наедине с собой.

Я раскрыл каталог: описание лота № 584 было помещено в разделе «Deutsches Reich Flugpost — Zeppelinbelege»[11]. Далее следовал текст, исполненный сухим канцелярским языком.

Я выяснил, что мне надлежит приобрести конверт, отправленный в 1930 г. из Парагвая на дирижабле «Граф Цеппелин». За прошедшие со дня его отправки десятилетия конверт успел стать филателистической редкостью, и я должен теперь, от лица некоего пожелавшего остаться в тени коллекционера, заплатить за него тысячу австрийских шиллингов.

На цветной вкладке № 4 была помещена фотография лота № 584. Это был довольно хорошо сохранившийся конверт бледно-голубого цвета с несколькими цветными штемпелями и марками, адресованный некоему герру Дэвису, проживавшему в Бремене. Я бы ни за что не отдал за такую бумаженцию тысячу шиллингов…

Закрыв каталог, я смотрел на другой берег реки, на крепость Гогензальцбург, столь величественную, что мне показалось, будто она занимает чуть ли не половину горизонта. Вдруг стеклянные двери распахнулись, и на террасу вышел какой-то господин. Сперва он не обратил на меня никакого внимания, подошел к металлической балюстраде балкона и посмотрел вниз — высоко ли падать, если что…

Потом он повернулся ко мне вполоборота, устремив взор на Гогензальцбург, и я смог хорошенько разглядеть его. Это был один из тех американцев, которые сидели в буфете. В короткой охотничьей куртке цвета хаки с большими карманами и кучей ремешков и петель, имевших скорее декоративный вид. Его волосы с проседью были аккуратно подстрижены, макушку венчала модная кепка. Он подошел ко мне и с ходу, без предисловий начал:

— Знаете, вчера я побывал в доме, где родился Моцарт. Это одно из самых ярких впечатлений от Зальцбурга… Да не только от Зальцбурга! — Американец не умел притворяться, и я понял, что все его восторги наиграны. — Гетрайдегассе, 9. Вы не были там?

— Был как-то раз… много лет назад, — ответил я.

— Туда надо приходить как можно раньше — иначе набьется целая толпа зевак, пьющих кока-колу прямо из банок, и все впечатление будет испорчено.

— Спасибо за добрый совет. Постараюсь прийти к дому Моцарта как можно раньше. — Я снова погрузился в изучение каталога, надеясь, что мой собеседник удалится.

— Кстати, вам известно, что Моцарт родился на третьем этаже этого дома? А они пускают посетителей только на первый этаж в музей. В общем, сплошной обман. Вы не согласны со мной?

— Отчего же? Согласен.

— Как я люблю Моцарта! — воскликнул мой собеседник. — Какая замечательная вещь «Так поступают все женщины». Критики предпочитают писать о «Дон-Жуане», а вдова Моцарта Констанца говорила, что сам маэстро считал своим лучшим произведением «Идоменея». Его нетрудно понять: ведь именно блистательный успех «Идоменея» в Мюнхене принес юному Вольфгангу славу. Но все-таки «Так поступают все женщины» — истинный шедевр! Боже, какой сюжет, какая музыка! Я знаю эту оперу наизусть, всегда напеваю ее про себя. У меня есть своя собственная теория: по-моему, эти две девушки не стали жертвой обмана — они все прекрасно поняли, но решили посмеяться над обманщиками. Вся опера именно об этом — о подмене. По-моему, Моцарт просто не решился расставить все акценты — это было бы слишком…

— Очень интересная версия! — вежливо улыбнулся я.

— Что за человек был этот Моцарт! Мелодии рождались у него в голове, а потом он просто садился за стол и записывал их! Представляете, писал какую-нибудь оперу и при этом давал жене указания, что приготовить на обед, спрашивал ее о чем-то. Нет, это просто