Катамаран - Александр Игоревич Ольшанский

– Представьте! Прямо посреди океана мы можем нырнуть всем скопом! Как горошины в стручке! Никаких отдельных водолазов, всё цивильно, с кондиционером и видами!

Вместимость в восемь-десять человек делала судно не тесным, но и не пустым – оно было ровно такого размера, чтобы чувствовать себя маленьким плавучим миром, где у каждого есть свой угол, но нельзя спрятаться от всех. Всё здесь было продумано для долгого плавания: опреснители, высасывающие питьевую воду из морской, холодильники, работающие от накопленных за день солнечных ватт, и даже крошечная оранжерея для зелени, за которой ревностно ухаживала Анна Мари, а Лилу радостно мешала ей, как могла.

Когда же ветер наполнял широкий, компьютером управляемый парус, катамаран преображался. Он переставал быть эдакой умной, самодостаточной глыбой и становился существом стихии – легким, стремительным, почти летящим. В такие моменты даже вечно скептичный Бьорн смягчался.

– Ладно, – говорил он, глядя на бегущую по воде тень паруса. – Для коробки с розетками он держится довольно бодро.

Это было их ковчегом, их лабораторией, их домом и их загадкой. И как всякий настоящий дом, он хранил не только их мечты и запасы, но и тайны, о которых они пока даже не подозревали.

Солнце в Атлантике, вдали от испанских курортов, было другим – не слепяще-золотым, а жидким и белесым, выжигающим последние краски из выцветшей лазури неба и воды. Катамаран застыл в зоне полного штиля, словно муха в гигантской капле янтаря. Океан превратился в плоское, душное зеркало, в котором отражалось лишь безжалостное марево. Воздух не колыхался, паруса беспомощно обвисли, и даже чайки, эти вечные попрошайки портов, покинули их, не находя здесь ни ветра, ни добычи. Казалось, сам мир затаил дыхание, замер в тягостном ожидании, и только легкая, едва заметная зыбь, бежавшая от носа катамарана, напоминала, что они не приклеены к стеклу гигантского аквариума.

Безделье и духота действовали на нервы куда сильнее, чем любой шторм. Все расползлись по углам, пытаясь спастись от зноя и тягостных мыслей. Паоло, сняв майку и обнажив загорелый торс, с видом заправского механика копался в моторе, время от времени что-то бормоча на своем певучем итальянском. Пот стекал у него по спине ручьями. Иштван уткнулся в экран ноутбука, но взгляд его был пуст и устремлен куда-то в бесконечность, за пределы пикселей и схем; после распоряжений, которые он выдал Паоло, он не работал. Просто прятался в цифровом мире от давящей реальности. Анна Мари, красная как редис, сидела в тени рубки, прижав к груди Лилу, и старалась дышать ровно, хотя каждую секунду готова была отдать королевство за глоток свежего воздуха и крупицу уверенности в завтрашнем дне. Мартышка, чувствуя беспокойство своей хозяйки или ещё что-то, тихо поскуливала, уткнувшись мохнатой мордочкой в её шею.

Таня пыталась читать медицинский справочник, но слова расплывались перед глазами. Она поймала себя на том, что уже пятый раз перечитывает один и тот же абзац о симптомах морской болезни, и с досадой швырнула книгу на сиденье. Её взгляд упал на Самиру. Та, откинувшись на подушки, с закрытыми глазами и наушниками в ушах, делала вид, что спит, но идеально подведенные стрелки глаз подрагивали. Притворство было столь же прозрачным, сколь и бесполезным. Напряжение висело в воздухе, густое, как бульон, и его не могли развеять ни шутки Паоло, ни попытки Сашуры сохранить видимость порядка.

Александр, стоя у штурвала, уже который час бесполезного, листал на планшете архивные фотографии, присланные Юнгзе. На экране сменяли друг друга улыбающиеся, загорелые лица Тура Хейердала и его команды на утлом бальсовом плоту. «Кон-Тики» с его ладонью-носом и квадратным парусом казался игрушечным на фоне атлантических просторов, но отчаянная решимость в глазах этих шестерых мужчин была ощутима даже через десятилетия. Эта историческая авантюра, такая далекая и книжная, сейчас казалась ему невероятно близкой и понятной. Он ловил себя на мысли, что завидует той ясности цели и простоте задач – доплыть и доказать. Никаких трупов в воде, никаких полицейских допросов с пристрастием, таинственных ночных преследователей, намеков и подозрений. Только океан, плот и великая гипотеза.

Бьорн, сидевший на корме спиной ко всем и смотрящий на неподвижный, как расплавленное олово, горизонт, наблюдал за его занятием искоса. Вид сосредоточенного лица русского, погруженного в наследие его великого деда, вызывал в норвежце знакомую, едкую смесь раздражения и чего-то похожего на ревность. Это было похоже на то, как если бы чужой человек с упоением листал твой старый семейный альбом, делая вид, что знает и понимает в нём всё до мелочей. Бьорн отвернулся, глядя на воду, пытаясь найти в её гнетущем спокойствии хоть какой-то ответ, и вдруг его отбросило в прошлое, в прохладные, полутемные, наполненные эхом шагов залы музея «Кон-Тики» в Осло.

…Он – мальчик лет десяти, с восторгом и робостью прижимается лбом к холодному, идеально чистому стеклу витрины, за которым стоит тот самый плот. Бальсовые бревна, темные от времени и воды, казались ему тогда стволами сказочных деревьев. Парус, прожженный солнцем и пропахший ветрами, бамбуковая хижина, похожая на шалаш Робинзона – все это было настоящее, дышащее морем, солью и приключением, пахнущее так, как не пахнет ни одна книга. За его спиной шепчутся какие-то дамы, и он улавливает обрывок фразы: «Смотри, внук самого Хейердала! Наверное, тоже великим путешественником будет, яблочко от яблоньки…» Он слышит эти слова и чувствует не гордость, а тяжелый, невидимый груз, давящий на плечи, груз, который с годами только становился тяжелее. Ему казалось, что улыбающееся, решительное лицо деда с огромной фотографии на стене смотрит прямо на него с немым и очень строгим вопросом: «А ты-то что сможешь?»

Потом был обеденный стол дома, пахнущий полированной древесиной и жареным мясом. Его отец, прагматичный и успешный бизнесмен, откладывает газету с биржевыми сводками. «Тур был великим мечтателем, Бьорн, – говорит он, точно отмеряя слова, будто взвешивая их на невидимых весах. – Он открыл миру глаза на многие вещи. Но одними мечтами сыт не будешь. Они не платят по счетам. Хватит жить в тени этого плота. Мир изменился. Пора становиться собой, а не тенью знаменитого предка».

«Становиться собой… – мысленно усмехнулся Бьорн, глядя на свои сильные, но сейчас такие беспомощные руки. – А кто я, в конце концов? Внук? Ученый? Или просто заложник знаменитой фамилии, который вечно будет пытаться доказать всему миру