Катамаран - Александр Игоревич Ольшанский

к штурвалу. Впервые за все время плавания Бьорн был абсолютно искренен, сбросив с себя защитную броню сарказма, высокомерия и вечной неудовлетворенности. В его словах слышалась не детская обида, а взрослая, выстраданная боль человека, оказавшегося заложником собственного происхождения.

– Знаешь, мне кажется, твой дед как раз и был тем, кто не боялся быть собой, – тихо, почти задумчиво сказал Александр. – Даже если это значило плыть на утлом плоту через океан, когда все вокруг, включая маститых ученых, крутили пальцем у виска и предрекали верную гибель. Он был самим собой, а не тем, кем его хотели видеть. Мы ведь не для того затеяли эту авантюру, чтобы стать его бледными клонами, дешевой пародией на «Кон-Тики». Мы здесь, чтобы найти свою собственную волну. И, как выяснилось, свою собственную, не всегда приятную правду. Даже если она оказывается грязной, опасной и пахнет не океанской солью, а чьей-то смертью и предательством.

– Свою волну? – Бьорн скептически хмыкнул, но в его тоне уже не было прежней едкой злобы, лишь усталая обреченность. – Красивая теория, Капитан Очевидность. Похоже на лозунг для туристического проспекта. Но на практике выходит, что мы просто бежим от одних проблем, которые плавают между баллонами, прямиком к другим, гораздо более крупным, которые, не ровен час, могут смыть нас в небытие. Выходит не самое удачное плавание, согласись.

– А разве «Кон-Тики» не бежал от скептиков и академических догм прямо в объятия штормов, гигантских акул и водяных смерчей? – мягко парировал Александр. – Разве это не одно и то же, если разобраться? Просто масштаб другой и декорации поменялись. Мы просто плывем. Как можем. Куда можем. И, возможно, тащим за собой, как гирю на ноге, груз чьих-то проклятых секретов. Но мы плывем. Вместе. И пока мы вместе, у нас есть шанс.

Впервые за долгое время Бьорн не нашелся, что возразить. Он просто молча смотрел на воду, и в его молчании было не поражение, а глубокая, напряженная работа мысли. Он словно примерял на себя эти новые, непривычные идеи – быть не тенью, а собой, искать свою волну, а не чужую.

И тогда, будто в ответ на это молчаливое перемирие, случилось чудо. Сначала это был едва заметный румянец на востоке, робкая попытка размыть угольную тушь ночи. Потом легчайшая, почти призрачная рябь, словно от дыхания невидимого исполина, пробежала по воде, нарушив мертвую, зеркальную гладь. Паруса слабо, еле слышно вздохнули, шевельнулись их тени на палубе. И наконец, они ощутили его – воздух сдвинулся с места, принося с собой долгожданную, прохладную, соленую струю долгожданного ветра. Он был еще слаб, этот ветер, но он был ЖИВЫМ.

– Ветер, – коротко, как пароль, бросил Александр, и его рука сама легла на штурвал, пальцы с привычной уверенностью обхватили рукоятки.

Бьорн поднял голову, вдыхая полной грудью этот первый, драгоценный глоток свободы. Он не сказал ни слова, не бросил колкости, но встал рядом, и его поза, его готовность действовать говорили сами за себя – перемирие было принято. Он был готов работать. Вместе.

Они вдвоем, молча и слаженно, принялись выбирать слабину шкотов, их движения, еще неуклюжие и скованные после долгого вынужденного застоя, постепенно нащупывали потерянный ритм, обретали прежнюю уверенность. Катамаран, с тихим, обнадеживающим скрипом, словно просыпаясь от тяжелого сна, медленно и величаво начал разворачиваться, подставляя свой белый, уже расправленный парус – набирающему силу дыханию Атлантики.

Когда первые уверенные порывы наполнили парус, и судно дрогнуло, а затем плавно, неотвратимо сдвинулось с мертвой точки, Бьорн остался один на носу, вглядываясь в наступающее утро. Он достал из внутреннего кармана своего спасательного жилета потрепанную, заламинированную фотографию. На ней Тур Хейердал, молодой, с обветренным лицом и ясными глазами, стоял на палубе «Кон-Тики», залитый солнцем, и смотрел куда-то вперед, за горизонт, в свое будущее.

Впервые Бьорн смотрел на улыбающееся лицо деда не с гнетущим чувством вины и не с тяжким грузом чужих ожиданий, а с тихой, ещё неуверенной, но настоящей, зарождающейся надеждой. Может, и он, Бьорн, имеет право на свою собственную, пусть и не такую великую, но свою одиссею. И первый шаг в ней был сделан не в порту, а здесь, в сердце океана, под шорох набегающей волны и скрип возрождающегося к жизни судна.

ГЛАВА 18. БРЕМЯ КРОВИ

Атмосфера в рубке управления была иной, нежели на палубе. Здесь она была технологичной, наполненной низкочастотным гулом работающей аппаратуры, мерцанием диодов и ровным свечением экранов. Бьорн откинулся в кресле, отведя взгляд от радара, на котором уже третий час не появлялось ничего, кроме равномерной зеленой ряби. Ночная вахта. Долгие, монотонные часы, которые остальные считали скучными, а он ценил как единственное время по-настоящему полного одиночества.

Его пальцы сами потянулись к старой, потертой записной книжке в кожаном переплете. Не блокнот для текущих данных, а нечто личное. На первой странице, пожелтевшей от времени, был наклеена вырезка из норвежской газеты 1947 года. На снимке – улыбающиеся, загорелые мужчины на фоне знаменитого плота. «ЭКСПЕДИЦИЯ «КОН-ТИКИ» ЗАВЕРШИЛАСЬ ТРИУМФОМ!» – гласил заголовок. А в центре группы, с неизменной трубкой в зубах, стоял он. Тур Хейердал. Человек-легенда. Дед.

Бьорн не помнил его живым. Но он вырос в тени того плота. Конечно, не в буквальном смысле – бальсовые бревна давно покоились в музее Осло. Он вырос в тени Мифа. В тени того широкоплечего, вечно улыбающегося великана, который смотрел на него с фотографий в родительском доме, с телеэкранов, со страниц учебников.

Он закрыл глаза, и память, вопреки воле, вновь отбросила его почти на два десятилетия назад. Он, пятилетний мальчик, стоит в музее, прижавшись лбом к холодному стеклу, за которым находится «Кон-Тики». Плот казался ему огромным, почти живым кораблем викингов.

«Смотри, Бьорн, это твой дедушка проплыл на нем через весь океан», – говорит его отец, тогда ещё прагматичный корабельный инженер, чей тон всегда был окрашен не гордостью, а легкой усталостью от этого вечного сравнения.

Мальчик не отводит восторженного взгляда от плота.

«Я тоже так хочу! Я переплыву на нем все океаны!»

Отец тяжело вздыхает.

«Это не корабль, сын. Это – реликвия. Доказательство гипотезы. Тур был великим мечтателем, но мир, увы, изменился. Нам не стоит жить в тени плота».

Фраза «тень плота» навсегда врезалась в его сознание. Она не была обидной. Она была почти маниакальной констатацией факта. Он, Бьорн Хейердал, был тенью. Бледной, невыразительной тенью великого человека.

Он открыл глаза