Катамаран - Александр Игоревич Ольшанский

– Нашёл что-то интересное в тех пыльных архивах, Кэп? – не выдержав, бросил он через плечо, и его голос прозвучал резче, чем он хотел. – Или просто любуешься на героев, которым не нужно было разбираться в паутине взаимных подозрений?

Александр вздрогнул, оторвавшись от экрана, и медленно повернулся. Он видел напряжение в спине норвежца и понимал, откуда растут корни этой колкости.

– Просто сравниваю, Бьорн, – ответил он спокойно, намеренно избегая ответной резкости. – У них были бревна, веревки и небо над головой. А у нас – композитные материалы, спутниковая связь и эта чертова кабина-батискаф. А проблемы, если вдуматься, те же – стихия, внутренние сомнения и необходимость доверять друг другу, даже когда кажется, что все кругом идиоты или предатели.

– Доверять? – Бьорн язвительно хмыкнул, наконец, поворачиваясь к нему. Его лицо было непроницаемым. – После всего, что случилось? Очень вовремя ты вспомнил про доверие. Мой дед доверял океану, он уважал его мощь, но всегда, слышишь, всегда был готов к худшему. И к подлости людской, кстати, тоже. Он никогда не был сентиментальным романтиком, каким его пытаются представить.

– А кто здесь говорит о сентиментальности? – так же спокойно парировал Александр, откладывая планшет. – Я говорю о фактах и логике. Твой дед, если уж на то пошло, взял в команду «Кон-Тики» людей, которых едва знал, и прошел с ними пол океана. Потому что верил в общую идею сильнее, чем в возможные риски. Мы, выходит, в какой-то мере невольно повторили его опыт. Только наш ультрасовременный «Кон-Тики Второй» оказался с душком и, возможно ещё каким-то сюрпризом в будущем.

– Пожалуйста, не сравнивай этот карнавальный суперплот – нашу плавучую дискотеку, с «Кон-Тики», – резко, почти с ненавистью, парировал Бьорн, вставая во весь свой немалый рост. Его раздражала эта легкость, с какой русский оперировал наследием его семьи, его крови. – Они шли на смерть, в прямом смысле, ради науки, ради доказательства своей правоты. А мы… мы играем в исследователей, устроили себе круиз с трупом в качестве незваного попутчика и контрабандой в трюме, и ты мне сейчас рассказываешь пафосные речи про доверие и общие идеи. Выглядит это, знаешь ли, довольно комично.

– А разве мы не ради науки здесь? – в разговор неожиданно вступила Таня, выходя из тени рубки. Её лицо было серьезно и неподвижно, а голос тих, но от этого еще более слышен в звенящей тишине, повисшей после эмоционального взрыва Бьорна. – Разве не ты, Бьорн, дневал и ночевал у своих гидроакустических зондов, требуя идеальной калибровки? Разве не ты с пеной у рта доказывал нам всем ещё на Кипре, что лично зафиксировать волну-убийцу – это значит перевернуть все современные представления об океанологии? Или твоя драгоценная наука кончается ровно там, где начинаются бытовые склоки и подозрения, словно в дешевом телесериале?

Бьорн замер, сраженный её прямотой. Он привык, что Таня держится в тени, предпочитая наблюдать, и её внезапная, точная и беспощадная атака застала его врасплох. Он даже отступил на шаг, будто от физического толчка.

– Моя наука, – начал он, запинаясь, – требует ясной головы и чистоты эксперимента. А у нас тут, прости, какой-то бесконечный детектив с продолжением, где каждый может оказаться злодеем с камнем за пазухой. Не самое подходящее окружение для серьезных открытий.

– Эксперимент продолжается, Бьорн, – твердо, глядя на него прямо, сказал Александр. – И этот детектив, хотим мы того или нет, стал его неотъемлемой частью. Не самой приятной, я с тобой полностью согласен. Но отступать сейчас – значит похоронить все, ради чего мы затеяли эту экспедицию. И признать, что эти… кто бы там ни стоял за всем этим, оказался сильнее. Сильнее нас, сильнее нашей науки, сильнее памяти о твоем деде и его деле.

Он посмотрел Бьорну прямо в глаза. Вызов был брошен. Но это был не вызов соперника, а, скорее, вызов соратнику, заблудившемуся в лабиринте собственных сомнений и амбиций.

***

Наступила ночь, такая же душная и безветренная, как и день. Штиль, казалось, был вечным и не собирался отступать. Воздух стал густым и сладковатым, им было тяжело дышать. Александр и Бьорн несли первую вахту у бесполезного штурвала. Молчание между ними было густым и тягучим, как смола, но теперь в нем не было прежней враждебности – лишь усталое ожидание и тяжесть невысказанного.

Луна, бледная и размытая в мареве, висела в небе, словно выцветшая заплатка на черном бархате ночи. Её призрачный свет не отражался в черной, маслянистой глади океана, а будто впитывался ею, не оставляя и следа, тонул в этой бездонной темноте. Было слышно, как поскрипывает такелаж, словно судно постанывало во сне, как кто-то из команды ворочается на своем матрасе, и как надрывно, словно плача, трещит где-то вдали одинокий дельфин. Этот звук, такой живой и тоскливый, лишь подчеркивал мертвенную неподвижность мира вокруг.

Бьорн, облокотившись на леер, вдруг заговорил. Он не глядел на Александра, обращаясь скорее к ночи, к луне, к этому безмолвному океану, чем к нему.

– Вы все думаете, что у меня с пеленок в крови знание океана. Что я с молоком матери впитал какую-то родовую мудрость Хейердалов и бесстрашие викингов. – Он горько, беззвучно усмехнулся, и его профиль в лунном свете казался высеченным из камня. – А я… я его боюсь. Не так, конечно, как она, – он коротким кивком указал в сторону каюты, где спала Анна Мари. – Не до тошноты и головокружения. Я боюсь его уважительно. Как шахматист боится гроссмейстера, как альпинист – отвесной стены. Это здоровый страх, он обостряет чувства. Но это не знание. Это… инстинкт самосохранения, не более. А инстинкта мало для великих дел. Нужны еще стальные нервы и абсолютно ясная, холодная голова. Как у него была. А у меня… – он замолчал, подбирая слова, глядя в темную воду, в которой не было ни единой вспышки жизни. – У меня в голове вечный, изматывающий спор. Один голос, громкий и настойчивый, твердит: «Ты должен быть достойным, ты должен повторить, ты должен доказать, что кровь не водица». А другой, тихий и ядовитый, шепчет: «Ты – не он. Ты никогда им не будешь. Хватит жить в чужой, хоть и великой, тени. Ты всего лишь Бьорн, и твой удел – мелкие и заурядные находки в науке, а не великие открытия и подвиги».

Александр слушал, не перебивая, прислонившись