По следам «невидимки» - Исаак Маркович Бацер

И снова поезд, и снова купе, и снова случайные спутники, а в чемодане чужое пальто — одно из звеньев, необходимых для раскрытия преступления. Как вернулся в Петрозаводск, с головой ушел в следствие. Он все время мысленно ставил перед собой вопросы, которые мог выдвинуть самый хитроумный адвокат. Роль этого адвоката для него играла его собственная совесть. Он упорно искал ответы на все вопросы, поставленные самому себе.

В ходе следствия в его руки попало письмо, направленное Сазонником одному из заключенных. Завершалось оно словами: «С приветом к тебе Вовка Сизый». Не надо было обладать особой проницательностью, чтобы прийти к выводу, что Сизый — это кличка Сазонника. А писал он некоему Капустину.

Надо было выяснить, кто такой этот Капустин, какое он имел отношение к Сазоннику и Матушайко, не было ли у них преступных связей. Этим пришлось заниматься параллельно, не прекращая основного расследования. А заниматься надо было, ибо слишком уж безоблачной выглядела биография Сазонника за период между выходом из места заключения и убийством, совершенным в Петрозаводске.

Вряд ли есть смысл подробно рассказывать о том, как Сорокин и Аристов доводили до конца это оказавшееся таким запутанным дело. Постепенно полностью прояснилось все, что предшествовало тому дню, когда в поселке кирпичного завода была обнаружена одинокая «Волга», уткнувшаяся в сугроб.

Началось с того, что Сазонник и Матушайко купили в городе слесарный молоток. Да, так он и называется — слесарный. Положили его в папку с молнией, с той поры всегда находившуюся в руках Сазонника. Зачем они приехали в город? Зачем купили этот молоток? И то и другое тоже было выяснено. В город они приехали затем, чтобы ограбить банковского кассира. Долго присматривались, примерялись и, несмотря на всю наглость Сазонника и всю хитрость Матушайко, вынуждены были признать, что здесь ничего не получится.

Тогда оба поездом приехали в Кондопогу. План был продуман до мельчайших подробностей. В Кондопоге они намеревались взять такси до Петрозаводска, шофера в дороге убить с помощью находящегося в папке молотка, а затем уже продолжить свой путь в машине, чтобы впоследствии, совершив хорошо подготовленное ограбление, быстро скрыться на ней.

Такси до Петрозаводска они подрядили и уже хотели устроиться — один в салоне, другой рядом с шофером, — когда к машине подошла женщина.

— В Петрозаводск? — спросила она.

— В Петрозаводск, — ответил шофер.

— Тогда возьмите меня с собой.

— Пожалуйста, если товарищи не возражают…

Но «товарищей» это не устраивало. Пассажирка срывала все их планы. Нет, они не задумываясь убили бы и эту женщину, но такое двойное убийство могло попросту сорваться. Сазонник помялся, поглядывая на незнакомку, а потом вдруг сказал:

— Мы, пожалуй, не поедем на такси…

Они ушли, а женщина уселась возле шофера, надеясь, что скоро найдутся другие пассажиры. Она и не подозревала, какой страшной опасности только что избежала. И уж, конечно, не знала о том, что впоследствии ей предстоит об этой встрече рассказать следователю.

Итак, на этой машине они не поехали. Тем самым был спасен этот шофер и решена судьба другого водителя такси, который в эти минуты был в кругу своей семьи и которому предстояло принять утреннюю смену как раз у того самого таксиста, что избежал опасности в Кондопоге.

Когда утром восьмого марта Силюков выехал в рейс, мог ли он подумать, что это его последний рейс, что он падет от рук убийц, а орудием убийства послужит молоток, предназначенный для сугубо мирных, слесарных дел.

Кстати, о молотке. Уже в Петрозаводске преступники сообщили следователю, когда и где они бросили молоток. Вскоре молоток был найден: его обнаружил мальчик на крыше сарая. Молоток подвергся тщательному изучению. Это было необходимо: для восстановления картины убийства очень важны были данные экспертизы, установившей, что удары наносились то тупой, то острой стороной предмета, причем с разной силой. А сила была разная потому, что в разное время молоток пускали в ход то Сазонник, то Матушайко. Теперь была возможность проверить этот вывод с помощью экспериментов.

В ходе расследования немалую роль сыграло изучение одежды задержанных и, в частности, того пальто, за которым Сорокин ездил в Кишинев. Речь шла о следах, похожих на кровь. Но была ли это действительно кровь? Если же была, то чья? Одно дело определить группу крови, взяв ее на исследование у человека. Совсем иное, если попытаться сделать это, пользуясь для анализа сухими следами.

Вещи Сазонника и Матушайко подверглись тщательному исследованию. Тут не могло иметь места ничего приблизительного, выводы могли быть только категоричными. И эти категоричные выводы были сделаны. Эксперты свидетельствовали: речь идет о брызгах крови той же группы, что у погибшего Силюкова, и совершенно иной, чем у самих Сазонника и Матушайко. Учитывая все обстоятельства, это были улики, имеющие силу неопровержимых доказательств.

Сорокин уверенно вел дело к завершению. По очереди допрашивали Сазонника и Матушайко. Эти двое вели себя очень по-разному. Если первый, уличенный в преступлении, решительно пошел на саморазоблачение, то второй, привыкший в жизни действовать исподтишка, а в трудную минуту прятаться за спину дружков, и тут оставался верен себе. Он увиливал от прямых ответов, все отрицал, клялся в непричастности к убийству. В сущности, это были волк и шакал.

«И все-таки эти сравнения весьма приблизительны, — размышлял Сорокин. — Тот же Сазонник наносил своей жертве удары сзади, действуя по-шакальи».

Так и сказал Сорокин перед очередным допросом Сазоннику.

— И совершенно правильно, гражданин следователь, — не задумываясь отозвался тот. — В каждом волке живет шакал. Но вот что в расчет возьмите: ни в одном шакале не живет волк.

— Что ж, верно. А отсюда лишь шаг до признания того, что действовали только вы, а не вместе с ним.

— Не ловите на слове. Начинал я, продолжали вместе. Этого я и прежде не отрицал. Разве этот мозгляк может что-нибудь начать? Ни хорошего, ни плохого не может.

Этот разговор вспомнил Сорокин, допрашивая в очередной раз Матушайко.

— Значит, не причастен? — сказал Сорокин. — А по делу с той девчонкой, в связи с которым отбывал наказание, тоже был не причастен?

— Ну, я только присутствовал тогда, а делали другие.

— Лжешь! — не сдержался Сорокин. — Доказано, что хотя и молод был, а первую скрипку играл. Над девушкой, в сущности над ребенком, издевался… Ты, ты издевался, не кто-то.

— Так за то я и сидел, — сдался Матушайко.

— За то тебе вышки мало… — Сорокин встал и, жадно затянувшись табачным дымом, прошелся по комнате. В эти минуты он буквально