Ночь пяти псов - Чхэ Ёнсин

вилку из розетки и выключала себя. Он не знал, как лучше описать то, что с ней происходило — именно выключала. Сегодня случилось то же самое. Как только они вернулись с праздника, мать принялась пить. Когда она подняла очередной стакан, Семин крепко сжал ее запястье и спросил, правду ли говорила госпожа Со. Мать резко ответила, что это полная чушь. Но по ее лицу он прочел совсем другое. Она выпила еще, а затем выключила себя. Семин знал, что теперь следует оставить ее в покое, исчезнуть из поля зрения.

— Почему ты плачешь? — спросила Есфирь.

Семин потрогал лицо. Похоже, он действительно плакал, даже не замечая. Где это видано, чтобы он лил слезы перед чужим человеком! С самого раннего возраста Семин читал книги из маминого шкафа. В одной из них говорилось, что слезы — такие же отходы жизнедеятельности, как и моча. Поэтому плакать перед другими не лучше, чем выйти на всеобщее обозрение с голой задницей и справить малую нужду. Пусть сказано было и не совсем так, но прочитанное совпало с мыслями, еще раньше поселившимися в голове Семина. Сколько себя помнил, он никогда не плакал перед другими людьми, если не считать маму. Он не плакал даже перед Иоанном.

Сгорая от стыда, Семин неприязненно буркнул:

— Догадайтесь.

Есфирь промолчала. Судя по всему, она его даже не слышала. Семин опять сцепил пальцы и прикрыл глаза. Лучше немного поспать. Он представил лестницу, уходящую вниз так глубоко, что не видно конца. Считая ступени, он неторопливо спускался. «Десять, одиннадцать, двенадцать… Мой дед был моим отцом?.. Двадцать пять, двадцать шесть… Что они сделают с Иоанном?.. Сорок два, сорок три, сорок четыре, сорок пять… Грязная кровь… Сорок шесть, сорок семь… Интересно, она по-прежнему спит?.. Семьдесят три, семьдесят четыре, семьдесят пять, семьдесят шесть… Что же ты тогда натворила, мама?..».

Машина остановилась. Похоже, они приехали. Есфирь выключила зажигание. Отстегнув ремень безопасности, Семин попытался рассмотреть, где они оказались. Впереди рядами выстроились дома. Старые здания под нескончаемым дождем выглядели невероятно уродливо.

Есфирь раскрыла зонт, обошла машину и дернула дверцу с его стороны. При таком ветре зонт не защищал: они вымокли, пройдя всего несколько шагов до подъезда. Поднялись по узким ступеням — Есфирь первая, Семин позади — на верхний этаж, где Есфирь остановилась и распахнула входную дверь, пропуская его вперед. Семин шагнул внутрь. Дверь за спиной со стуком закрылась, и ему стало страшно. «Будь что будет», — подумал он, отгоняя страх. Есфирь провела его в небольшую комнату и вручила белое одеяние. Оно было мешковатым и выглядело, как платье. Пока Семин натягивал его на себя, Есфирь сделала то же самое в прихожей.

Они миновали кухню и вошли в широкий зал. Есфирь провела его в самый дальний уголок. Человек десять в белых одеждах стояли на коленях, низко склонившись — вероятно, молились. Семин присел на напольную подушку. В зале было темно и тихо. Кроме ряда мерцающих свечей, поставленных прямо на пол, освещения не было.

— На этом закончим. Перешагнем же через огонь. Когда с подлинным раскаянием в сердце мы переступаем через пламя, Иегова сжигает дотла все наши прегрешения. Вперед, с верой! Аминь.

Проповедником оказалась знакомая Семину старуха. На ней тоже было белое одеяние. Как только она договорила, все присутствующие повторили: «Аминь». Она поднялась первой и, декламируя библейские строки, шагнула через ряд горящих свечей.

— О временах же и сроках нет нужды писать к вам, братия, ибо сами вы достоверно знаете, что день Господень так придет, как тать ночью. Ибо, когда будут говорить: «мир и безопасность», тогда внезапно постигнет их пагуба, подобно как мука родами постигает имеющую во чреве, и не избегнут[17].

Голос ее то и дело срывался на фальцет. Перешагнув через свечи, старуха обошла по кругу собравшихся. Семин не спускал с нее глаз. Откуда-то раздавался звук падающих капель. Семин заметил, что тут и там расставлены ведра, в которые, по-видимому, стекала просочившаяся сквозь крышу вода. Он закрыл глаза. Темнота и капающая в ведра вода. Его это успокаивало. Тело расслабилось. Ему представилось, что он вернулся к самому началу, к источнику, из которого происходила его, Семина, собственная жизнь.

— Мертвые во Христе воскреснут прежде; потом мы, оставшиеся в живых, вместе с ними восхищены будем на облаках в сретение Господу на воздухе, и так всегда с Господом будем[18].

Через свечи перешагнул старик, вместе с женщинами приходивший к Семину домой, а затем — с видимым усилием — какой-то хромой мужчина, до того сидевший впереди других прихожан.

— Придет же день Господень, как тать ночью, и тогда небеса с шумом прейдут, стихии же, разгоревшись, разрушатся, земля и все дела на ней сгорят[19].

Всякий раз, когда прихожане переступали через горящие свечи, старуха оглашала новое пророчество. Есфирь тоже приняла участие в ритуале, остался один Семин. Есфирь подошла к нему и легонько хлопнула по плечу. Семин поднялся и приблизился к ряду свечей. Когда он занес ногу, чтобы перешагнуть через пылающую линию, жар и дрожь охватили все его тело.

Старуха затушила свечи, по очереди накрывая их мисочкой, похожей на те, куда наливают соевый соус. С каждой погасшей свечой в зале становилось темнее, и наконец наступила полная темнота. Кто-то поднялся и раздвинул тяжелые шторы. Темнота отступила. Старуха подошла к успевшему сесть на прежнее место Семину, взяла за руку и заставила вновь подняться.

— Посмотрите на него! Вот помазанник Божий, кто поведет нас на небеса.

Прихожане веером выстроились перед Семином и торжественно простерлись перед ним ниц. Вероятно, им уже рассказывали о мальчике — действовали они слаженно, не проявляя ни любопытства, ни удивления. Семин смутился, не зная, что должен делать. Поклонившись, все встали, после чего поклон совершила старуха. Но она не поднялась на ноги, как другие, а осталась сидеть на коленях на полу. Семин сел напротив нее в той же позе.

— Много лет назад ко мне снизошел Господь. Он показал мне последний день на земле и даже позволил услышать Свой божественный глас. Поэтому я думала, что мне суждено стать новым мессией, однако это оказалось не так.

Старуха глубоко и шумно вздохнула. Семин не сводил с нее пристального взгляда. Выражение ее лица напомнило сейчас лицо матери: безучастное лицо человека, мысленно пребывающего вдали от мира.

— Мне было уже сорок пять, но Господь отворил мое иссохшее чрево, и я родила сына Иоанна. С самого рождения Иоанн был особенным. Хотя никто его этому не учил, с малых лет он