Дурная кровь - Уильям Марч

Женщины встали и зашагали по причалу. Мисс Ферн под влиянием порыва взяла Кристин под руку.

– Я вам не враг. Не стесняйтесь обратиться ко мне за помощью.

– Меня очень напугала гибель мальчика, – призналась Кристин. – Я ужасно страдала и мучилась угрызениями совести.

Мисс Ферн заверила спутницу, что прекрасно ее понимает, однако что до угрызений совести, она едва ли имеет право давать советы другим, ибо ее саму всю жизнь глодало иррациональное чувство стыда. А ведь подобные терзания глупы и нелогичны: стыд, если взглянуть на него беспристрастно, на поверку оказывается лишь болезненной разновидностью гордыни. Впрочем, вполне естественно ожидать, что чувство вины имеется у каждого из нас, ибо на этой предпосылке основано наше развитие, само наше место в мире. Нас с детства учат, что естественные побуждения постыдны и унизительны, что человек сам по себе абсолютно порочен, что даже его появление на свет есть конечный результат тайного греха, который необходимо искупать и отмаливать. Нельзя не подивиться простодушию тех, кого шокировала легкость, с которой в иных странах схваченные коммунистами епископы, проповедники и кардиналы поддавались давлению и брали на себя любые злодейства и невразумительные провинности, вменяемые им похитителями: этих людей с колыбели приучали к признанию собственной греховности. По мнению мисс Октавии, поразительно не то, как быстро священнослужители каялись в немыслимых преступлениях, а то, насколько долго они крепились.

– Мне трудно судить. Я не интеллектуалка, – пожала плечами Кристин.

Дамы сели в машину, и мисс Ферн, развивая поднятую тему, заметила, что до тех пор, пока человек не постигнет бесконечность, эту загадочную аномалию безразмерной Вселенной, он не постигнет и природу Бога. Стремление смертных вроде нас самих каталогизировать деяния, устанавливать границы, приписывать Господу наши нравственные заповеди или даже определять Его природу она считает глупым и самонадеянным.

Кристин тем временем размышляла: «Я поверю словам Роды. Буду трактовать любые сомнения в ее пользу. Нет никаких резонов полагать, что между кончиной пожилой соседки в Балтиморе и гибелью маленького Клода есть нечто общее. Если я не хочу довести себя до нервного срыва, не остается ничего другого, кроме как положиться на свидетельство дочери».

Мисс Ферн продолжала спокойно рассуждать, время от времени прерывая себя на полуслове, чтобы указать на необычное дерево или какую-нибудь знакомую ей историческую достопримечательность. Она говорила:

– С чего мы взяли, что наши представления о добре и зле имеют хоть малейшее отношение к Богу? Почему мы так уверены, что Ему вообще внятны наши критерии и определения? Ведь в природе, в свирепых повадках животных нет ничего, что может навести на подобную мысль.

– Возможно, вы правы. Не знаю, – сказала Кристин.

– Однажды Моника Бридлав, произнося речь во время одного из своих сборов пожертвований, в шутку назвала меня «простодушной и романтичной уистлеровской матерью[7] в рядах школьных учительниц». – Мисс Октавия презрительно рассмеялась и поставила корзину на сиденье рядом с собой. – На самом же деле все ровно наоборот. Моника полагает, будто можно изменить сознание человека, лежа на кушетке и ведя бесконечные разговоры с другим человеком, нередко таким же потерянным, как и его пациент. В действительности ваша соседка гораздо доверчивее и романтичнее меня.

После обеда Рода попросила у миссис Форсайт разрешения посидеть в парке, и та позволила. Девочка взяла книгу и устроилась, как обычно, под гранатовым деревом. Едва она открыла нужную страницу, как в парк заявился Лерой, который не мог надолго оставить Роду в покое. Он притворился, будто метет дорожку у нее за спиной. Какое-то время он водил метлой по одному и тому же месту и наконец проскрипел:

– Вы вот сидите тут, читаете книжку и строите из себя умницу-разумницу. А сами-то, наверное, вспоминаете, как огрели того мальчугана палкой. Вы ведь об этом сейчас думаете? Поэтому у вас такой довольны и счастливый вид?

Рода скучающим, но снисходительным «взрослым» тоном отрезала:

– Подметайте себе дорожку и отойдите от меня. Я не желаю вас слушать. Вы вечно мелете чепуху.

Лерой отложил метлу в сторону и стал осматривать гранатовое дерево, фыркая и качая головой. Потом отломил сухую ветку, подошел к ребенку и, взвешивая обломок на ладони, невинно осведомился:

– Это палка размером примерно с ту, которой вы ударили Клода?

– Подметайте себе дорожку. Или разговаривайте с кем-нибудь другим.

– После того, как вы столкнули маленького Клода в залив, он попытался было выбраться на причал, но на сей раз вы так сильно стукнули его по рукам, что он волей-неволей разжал пальцы и утонул; но прежде вы еще раз хорошенько шарахнули его по виску, так что из раны хлынула кровь.

Рода огляделась в поисках закладки, так как не хотела портить свое имущество, загибая странички. Перед ней на дорожке валялось маленькое мягкое голубиное перышко. Она подняла его, обдула, чтобы смахнуть пыль, и заложила нужное место в книжке, после чего, пристроив книгу на скамью рядом с собой, спокойно уставилась на дворника.

– Прикидываетесь, будто не понимаете, о чем я толкую, – восхитился Лерой. – Да всё вы понимаете. Какой бы гадиной вы ни были, голова на плечах у вас, в отличие от прочих, имеется, вынужден признать. На лету схватываете, точно как я. Прямо скажу: вы не бестолочь, потому и не оставили чертову палку там, где кто-нибудь мог на нее наткнуться. О нет! Соображалка у вас работает. Убегая с причала, вы захватили орудие с собой, а когда очутились среди деревьев, где вас никто не видел, вышли к воде и хорошенько отмыли проклятую палку, а после выбросили в лесу, где никто ее не найдет.

– По-моему, вы ужасно глупый.

– Может, и глупый, но уж поумнее вас, – возразил Лерой. Он все больше наслаждался беседой. Маленькая вредина притворяется, будто ее не волнуют его слова, а на самом деле еще как волнуют! В глубине души она напугана, хоть и не желает этого признавать. – Сами вы глупая, а не я, – продолжал дворник, – ведь вы оказались настолько глупы, что решили, будто сумеете смыть кровь, но это невозможно.

– Почему невозможно?

– Просто невозможно, и всё. Сколько ни смывай, она все равно не смоется, во всяком случае окончательно. Это все знают, кроме вас. Вы бы тоже знали, кабы не мололи языком без продыху, а слушали, что говорят понимающие люди. – Лерой принялся усердно мести дорожку. – А теперь я скажу вам, что сделаю, если не начнете хорошо ко мне относиться. Я позвоню в полицию и велю поискать в лесу эту палку. И ее найдут. У полицейских есть