Ни любви, ни денег - Соня Дивицкая

уже не верила, что сможет продать свои платья. Она вообще себя не очень уютно чувствовала при свете дня. После работы в стрип-клубе она отвыкла от света и первое время удивлялась, как странно выглядит город. Ночью он был еще ничего, а утром, как стрелки на колготках, вылезали разбитые тротуары, и серый длинный дом, который тянулся на половину улицы, унылый, как барак, оказался ЗАГСом. Странная глыба из застывшего цемента была скульптурой, и тяжело было угадать в этой глыбе мать с младенцем или мешок картошки. Все невесты, выходившие из ЗАГСа, казались Снежане уродинами, а на платья она вообще смотреть не могла.

Товар стоял, аренда тикала. Снежана не могла придумать, как спасти положение. Она знала только одну жизненную тактику, точнее, две. Наступательная – это когда нужно быстро и нагло хапнуть свое. И депрессивная – замри, усни, если дали в морду, не дрыгайся, когда не можешь победить. Маневрировать Снежана не умела, этому нужно учиться, а ее никто никогда ничему не учил. И каждый раз при первой же неудаче Снежана замыкалась в себе и совсем переставала двигаться.

В таком коматозе она находилась последние дни перед закрытием бизнеса. Ей было непонятно, куда же делись деньги и почему ее платья никому не нужны. Неужели такое возможно? Рождается девочка в мир, красивая, здоровая, неглупая, и вдруг оказывается, что она никому не нужна? Вообще никому! Не считая тех уродов, которые ходят на стриптиз расслабляться. Как такое допускает природа? Ведь даже кошка! Даже завалящая кошка, которую Алена втихаря подкармливает, даже эта поганая кошка первое время была нужна своей матери, ведь кто-то научил ее ловить мышей, копаться на помойке…

Вот в общем-то и все… Так быстро и просто закончилась история этого маленького бизнеса. Ничего удивительного, ведь и деньги кончаются быстро. Снежана упаковала непроданные платья и освободила помещение. А потом поехала в клуб, к Алене.

– Ален, ты представляешь, – она ей сообщила, с волненьем и едва скрываемой радостью. – Представляешь, Ален!.. Мама ко мне едет! Нужно маму встретить, денег нет вообще. Она мне позвонила еще на прошлой неделе и говорит: «Доча, ты там устроилась, магазин открыла, я к тебе приеду». А у меня голяк вообще… Ален, ты прикинь, она пожить у меня хочет. И хорошо, чего ей там одной? Я даже рада, у меня пока квартира маленькая, я пока ей в спальне постелю, сама в зале лягу, а потом придумаем чего-нибудь, потом побольше хату снимем…

Снежана подхватила денежку и побежала готовить обед, убираться в квартире. На вокзал она приехала за час до поезда, боялась застрять в пробке, ждала, когда объявят о прибытии, топталась на перроне, сжимаясь на ветру в короткой куртке. То ли от ветра, от холода, то ли от детской тоски эти минуты ожиданья тянулись страшно долго, и почему-то захотелось плакать.

Наконец поезд прибыл, вагон протянулся до конца платформы, и мама вышла из вагона. Снежана ее увидела, узнала, хотела кинуться, обняться, но застыла, непонятно почему, рассматривая мать издалека. И вдруг мужчина выпрыгнул на перрон вслед за матерью, взял ее чемодан, и они пошли, оглядываясь по сторонам, выискивая в толпе Снежану. Это был очередной, нового очередного мужа мать привезла с собой. Снежана их обоих накормила, искупала и положила спать в своей кровати. А дня примерно через три выяснилось, что все вместе они жить не могут, что нужна еще одна квартира, и придется Снежане крутиться опять у шеста, платить за две хаты, и маме что-то теплое тоже нужно купить, она приехала совсем раздетая.

Снежана снова вышла работать в клуб, и все пошло как прежде. Тигрица все так же забегала к девочкам в гримерку поболтать, до родов ей оставалось уже немного, но свадьба так еще и не состоялась, хотя это не портило ей настроение.

– Теперь уж лучше подожду, пока родится, – рассуждала она. – Че я буду с пузом на свадьбе, ни бухнуть, ни поплясать.

Тигрица повторяла это многократно всем вновь прибывающим на работу, как будто убеждала саму себя. С важным видом она сообщила Алене, что для своей малышки решила заказать генеалогическое древо. Раньше она подумывала о своем происхождении, уверяя, что в роду у нее бабка-цыганка, но теперь расклад резко поменялся. Тигрица нашла у себя знатные корни, она претендовала на происхождение от касожского князя Редеди, чему все девочки безмерно удивлялись и по-детски смеялись над незнакомым именем.

Весной, как птички, постоянные клиенты снова потянулись в клуб, среди них был и Рюкзак. Он пришел в хорошем настроении, всем девочкам показывал фотографию своих котят и спрашивал: «Девчонки, котенок никому не нужен?» Алена на пару минут присела к нему за столик, и он рассказал ей странную историю. Будто бы примерно с полгода назад однажды утром с большого бодуна он обнаружил у себя в рюкзаке котенка.

– Да ты что! – удивлялась Алена. – Ты уверен? Тебе не приснилось?

– Да какое приснилось! Ты вспомни, Ален… Мне кажется, я был у вас… У вас я был! А потом приезжаю домой – в рюкзаке котенок! Я чуть дубу не дал! Нечистая сила!

Алена очень сильно удивлялась, просила показать ей фото кошечки и ее котят. Кошка была пушистая, серая, в темную полоску.

– Ох, я дурак-то старый! – смеялся Рюкзак. – Я ей верил! Думал, она еще маленькая! А она уже загуляла, уже в подоле принесла. Пять штук окатила, Ален, не поможешь детишек пристроить?

– Я могу утопить, – предложила Милана. – Мне не проблема котят утопить.

Алена посмотрела на нее строго и отправила работать. Она поднялась на сцену и встала к шесту рядом со Снежаной.

Снежана медленно, лениво переступала с ноги на ногу, экономила силы. Она очень много работала, но выглядела неплохо, правда, казалась, как прежде, грустной, редко смеялась и смотрела на все немного издалека, как будто на ней была паранджа.

Две козы

Люба была кондитером, а Зинка была массажисткой. В доме у Любки вечно пахло сладким тестом, она пекла торты и плюшки, а у Зинки в квартире пахло лекарственными травами, она на разных травках варила масло для массажа. В общем, девочки занимались любимым делом. Только Любка пекла свои тортики по вдохновенью или когда ей поступал заказ на какой-то особенный торт. День и ночь стоять у плиты она не собиралась, худо-бедно ее кормил муж. Зинка, наоборот, весь день работала, разминала чужие плечи, потому что содержала себя сама. Она была в разводе уже лет десять, надеяться ей было не на кого. Время от времени эти две красавицы встречались. Любка приходила к Зинке на массаж, а Зинка заказывала у Любки торт. Так они могли бы жить и радоваться, но черт их дернул начать совместный бизнес.

Эта идейка пришла к девушкам случайно, когда они сидели в кафе под домом, где у Зинки был массажный кабинет. Она спускалась туда передохнуть, а Любка приходила выпить кофе и отведать какого-нибудь десерта. Любка вообще очень любила покушать, весь мир она воспринимала вкусовыми рецепторами. Детство – это советский пломбир, юность – жареная картошка, а зрелость – это украинский борщ. Годам к сорока от семьи, от борщей она устала, и ее потянуло на легкие десерты. Примерно так. А если уж честно сказать, так у нее с едой были какие-то тонкие сексуальные отношения, сам процесс еды, точнее, поедания, она совершала основательно, и каждый раз проходила маршрут – от прелюдии до оргазма.

Вот сядет за столик. Откроет меню. Страницы поглаживает пухлой ладошкой. Ковыряется там чего-то, ковыряется… Пирожное выберет и пальчиком коротким толстеньким в меню.

– Наполеон. Что-то мне прям захотелось «Наполеон». Прям проснулась и думаю: к Зинке сегодня поеду, «Наполеон» поем.

И лицо к официанту поднимает и зовет его глазами, можно даже сказать, призывно смотрит.

– Нам два «Наполеона».

Приносят ей тарелку с кусочком торта. Она его оглядывает со всех сторон, как цыган лошадь. Вздохнет. Ложечку десертную возьмет