Ни любви, ни денег - Соня Дивицкая

аккуратно, как нотариус перо. И немножко этой ложечкой над своим «Наполеоном» потанцует. Зинка в свое пирожное уже впилась, говорит что-то там, жует и вещает… Замуж она вроде бы хочет, надоело одной, устает, работает много…

– Никто не понимает, какой это тяжелый труд – человека массировать, – жалуется Зинка. – Сейчас у меня был клиент… Мужик – сто тридцать килограмм. И ты пойди, промни такую тушу!

Любка кивает и смотрит на Зинку внимательно, а губы у нее едва заметно, так совсем едва-едва заметно шевелятся. Это она мысленно свой тортик целует, то есть пробует. Сразу, как пьяный матрос, она на еду никогда не набрасывается, сначала подцепит совсем малюсенький кусочек и на язык его… Зинка ей рассказывает свое, рассказывает, говорит, что новый стол массажный прикупила, очень выгодно, что травки специальные ей передали из Туапсе. Любка кивает и смотрит подруге прямо в глаза, а в это время у нее на языке кусочек торта растворяется. Она его посасывает медленно-медленно и внутренним зрением специалиста-кондитера видит насквозь, как долго крем мешали, сколько чего туда положили, пережарили коржи или недопекли. Таких «Наполеонов» в ее жизни было много, она могла бы и сама испечь, но ей не хочется возиться из-за одного кусочка. Готовить дома ей надоедает, а хочется чего-то новенького, в кафе покушать иногда гораздо интереснее, чем дома, там все-таки другая атмосфера, сервировка, антураж, обслуживание…

Зинка совсем не такая, тот самый борщ, что надоел Любке, она бы с удовольствием сварила для какого-нибудь солидного мужчины от пятидесяти до шестидесяти лет, без вредных привычек и материальных проблем. Ей вообще больше нравятся пирожки с картошкой, «Наполеон» она глотает быстро, чтобы подкрепиться перед следующим клиентом. И все про мужа, все про мужа бывшего рассказывает, говорит, что гулял он, зараза, в открытую, три магазина продуктовых держал и что в каждом у него была любовница. Зинка бегала по этим магазинам, гоняла продавщиц, то инвентаризацию заставит сделать, то генеральную уборку, то недостачу им повесит – не помогло, муж все равно ушел.

Зинка под свой монолог и не заметила, как тортик умяла, а Любка свой смакует, у нее появились сомнения по поводу консистенции крема. Чтобы проверить, где напортачили, она цепляет кусочек побольше, вид у нее при этом очень заинтересованный, кажется, что она тебя очень внимательно слушает. Зинка видит участие в глазах подруги и дальше шпарит про раздел имущества. Ему достались магазины, а ей – квартира. Без нее он сразу разорился, да и она тоже чуть по миру не пошла, нечем было заплатить за свет, детям не на что было портфели купить.

– И вот тогда я поняла, что торговля не мое призвание, – вспоминает Зинка. – Если семья развалилась, значит, это мне для чего-то послали небеса? Я подумала: это же знак, нужно срочно меняться! Нельзя все время циклиться на себе, нужно людям идти помогать. Людям служить – чистить свою карму. Вот так вот я подумала, и тут меня осенило: да к чему ж мне торговля? Услуги – вот мое призвание!

Любка открывает глаза. И в глазах у нее – огонь. Это значит, что все она поняла, догадалась, где они с «Наполеоном» нахалтурили. Крем заварили слишком густо! Крахмал в сметану сыпанули! Экономят! Поэтому коржи не пропитались как следует, и поэтому язык натыкается на мелкие сухие комочки. Это открытие радует Любку, она с волненьем глядит на подругу, и кажется, что слушает ее с участием. А Зинка проскочила быстро десять лет одинокой жизни и говорит, что поняла теперь, ей нужен муж, человек, очаг, плечо…

– Меня тут обещали познакомить с одним… – рассказывает Зинка. – Придет на выходные… Я торт тебе хотела заказать какой-нибудь… Что посоветуешь?

Любка загребает ложечку за ложечкой, немного ускоряя темп, и на тарелку смотрит, понимает, что близка развязка, скоро кончится ее «Наполеон», и от этого ей становится особенно вкусно, совершенно пьяные у нее становятся глаза, слепые, как в порыве страсти. Короче, Любка слушает да ест.

– Придумай мне какой-нибудь легкий тортик, – торопит ее Зинка. – Угощать чем-то надо, а я ж не знаю, что он любит, незнакомый человек.

Любка молчит, как будто задумавшись. И вот, вот, вот, с последней ложечкой она покончила с «Наполеоном» и откинулась на спинку кресла, и ладошку вспотевшую на живот положила.

– Ну, все? Идем жиры сгонять? – торопит ее Зинка. – Натрескалась, гурманка ты наша?

– Да, я люблю поесть, – приходит в себя Любка, очнувшись после кулинарного экстаза. – Люблю поесть и не скрываю…

– Да и не скроешь, мать моя. Такое и не скроешь!

Любка встает потихоньку, салфетку упавшую поднимает, лениво нагибаясь, кряхтит:

– У меня по поводу фигуры никаких комплексов нету. Мне бы только в сарафан влезть. Мой сарафан любимый, обалденный сарафан с цветами! Смотрю – а он уже на мне не сходится! Мне бы убрать немножко… сантиметриков пять.

– Сойдется, мать моя, сойдется. Семь процедур – и я тебе уберу семь сантиметров, точно. А то и десять, как пойдет.

– Ой, Зина… – улыбается Любка. – Как я обожаю твои ручки!

Губа не дура, эти ручки обожали многие. Зинка была хорошей массажисткой, все ее знали именно в этой ипостаси. Ее привыкли видеть в светлом кимоно, с тугим хвостом, чтобы волосы не лезли, работала она босиком, чтобы вокруг клиента каблуками не стучать, не портить релакс человеку. Никакого макияжа не было на ее простом русском лице. Скромная понимающая женщина, с улыбкой встретит, как жизнь спросит, на стол кладет и включает расслабляющее что-нибудь, обычно китайские колокольчики.

В ее маленьком салоне было уютно и спокойно. Среди пряных ароматов, в тепле, у клиента язык заплетался, а она где надо поддакнет, где надо промолчит, время зря не тратит, ручками работает. Ручки у нее были сильные, но нежные, после ее антицеллюлитного массажа у Любки сантиметры уходили, и никаких синяков на ляжках не оставалось, а лечебный эффект еще длился и длился, если, конечно, тортами сильно не обжираться.

Любка раздевается, глядит на себя в зеркало, на свои телеса, круто замешанные. И вздохнет обязательно:

– Ох, что ж я свинья-то такая! Сколько ж я печенюх сожрала! – и по заднице хлопнет себя. – Вот они! Тут они все!

– Не вздыхаем, мать моя, ложимся, глаза закрываем. И нечего грубости такие про себя говорить.

Любка ложится на стол, в ямку нос опускает и балдеет, теплое масло ее крутой загривок согревает, а она все пытается угадать, чем же пахнет, что за трава в этом масле намешана.

– Что-то знакомое… Сейчас вспомню… Помню, в детстве что-то было такое… Когда кроликам траву рвала… Луговое что-то… Что это, Зина?

– Голову не ломай, – Зинка ее разогревает мягкими легкими движеньями. – Это сложный травяной сбор, больше двадцати ингредиентов…

Она кладет на Любкины пятки теплое полотенце, разминает первым делом пальцы на ногах и заодно оказывает психотерапию понемножку.

– Ты не свинья. Ты яркая аппетитная женщина. Вот я бы тоже хотела быть такой яркой, но мне не дано, я неприметная. Сто раз такое было: люди со мной знакомятся и тут же забывают. Недавно ездила на семинар, доклад читала по акупунктуре. Старалась, приготовилась. Все слушают внимательно, похлопали, вопросы задают… А потом через несколько дней звонит мне коллега и спрашивает: «Ты была на той конференции? Там такой доклад интересный читали по акупунктуре…» Вот так вот! Доклады мои слушают, а меня не видят.

Пряное масло и Зинкины руки делают свое дело. Зинка нажимает куда-то под лопаточки, и Любка вырубается, почти не чувствует вакуумный массажер, которым Зинка разбивает ей залежи. Она раскатала ее, как тесто, и расслабила до состояния мокрой тряпочки. Прощаясь, Любка уже почти спит, но на пороге припоминает что-то мирское.

– Тебе с шоколадом торт? Или с фруктами?

– Давай-ка лучше все-таки «Наполеон». Он же у меня бывший военный. Полковник. На пенсию вышел.

– Не староват он для тебя? Пенсионер-то?

– Не староват. Гостиницу имеет в Сочи. Квартиры тут сдает.