Девушка для услуг - Сидони Боннек

– Это длинная история… Не обижайтесь, но лучше в нее не углубляться.

Конечно-конечно, однако же мимоходом я узнаю, что существует какая-то проблема.

Моргана, к счастью, ты здесь. Даже после смерти ты живее, чем все, кто меня окружает. Сегодня вечером я задала простой вопрос о ребенке наших соседей и получила самый невразумительный ответ, какой только может быть. И знаешь, прошлая Эммилу приняла бы эту отговорку, смирилась с тем, что прямо перед ее носом захлопнули дверь: мол, знай свое место, девочка на побегушках. Жизнь взрослых так сложна. Мне нужно научиться принимать ее вместе с запретными темами и недомолвками. Но с тех пор как в моей собственной жизни произошел сбой, а в теле вроде как поселилась заноза, у меня только одно желание: просунуть в эту дверь ногу, не дать ей захлопнуться. Чтобы увидеть, чтобы понять. Виржини не отвечает на мое письмо. Может, ее встревожили мои жалобы, мои расспросы, а может, ей просто наплевать? Но я добьюсь ответов. Завтра же поговорю с Митчелом.

У меня есть идея.

Я жду нашего соседа – заметила, что он возвращается всегда раньше Холли, к трем часам. Закончив уборку, отношу ведро со швабрами в прачечную, аккуратно складываю свои тряпки. Надо же, я говорю прямо как моя мать, и это плохой признак. Она всегда добавляет «у меня» к любому дерьму: у меня белье не стирано, у меня сегодня уборка, у меня глажка. Это мнимое обладание совершенно не добавляет богатства, но зато отнимает достоинство, с каждым днем все больше и больше. Я решаю уделить время себе и начинаю поиски. Телевизор в гостиной стоит на тумбе с двумя выдвижными ящиками, в которые я никогда не заглядывала. Левый набит видеокассетами – и купленными фильмами, и несколькими записанными с телевизора, с более-менее разборчивыми ярлычками: немного английского кино и очень много американского. Я задвигаю этот ящик и выдвигаю второй. В нем обнаруживаются подборка романов в кожаных переплетах (для меня это признак того, что люди не читают, а покупают книги просто для того, чтобы пустить пыль в глаза), стопка журналов (исключительно гламурных – зеркало их благополучной жизни) и – в глубине – альбом с фотографиями. Я листаю его: это беспорядочная мешанина из снимков детей, снятых в разном возрасте, альбом явно собран на скорую руку. На фото у Саймона каштановые волосы. А Льюис без костыля и ненамного младше, чем теперь, – на вид ему лет девять. Что же произошло за один год? Очень много фотографий, сделанных на каникулах. Я никогда никуда не уезжала и не узнаю эти виды, но небо на них всегда синее. Сердце у меня екает, когда я вижу фотографию Виржини, – она везет коляску с Саймоном, который снят крупным планом: ему несколько месяцев, виден крохотный вязаный чепчик голубого цвета. Льюис стоит слева от Виржини, оба улыбаются. Видно, что между ними полное согласие. На другом снимке Льюис совсем маленький, ему года два. На нем ярко-синие брючки, которые вчера были на Саймоне. Забавно. Сходство братьев бросается в глаза. Интересно, оно от природы или родители специально его подчеркивают? Мне нравится копаться в семейном архиве. Правда, меня удивляет отсутствие какой-либо хронологии. В отличие от аккуратного ящика с видеокассетами, где магазинные фильмы отделены от кассет с самодельными этикетками… Странно. Один-единственный фотоальбом и его даже не потрудились составить как следует?

Митчел паркуется. Я наблюдаю за ним из-за льняной шторы в гостиной. Жду, когда он войдет в дом. Считаю до десяти и спускаюсь. Нажимаю кнопку звонка. Он открывает не сразу – сначала смотрит в глазок. Наконец открывает дверь с приветливой, но вопросительной улыбкой. Я разражаюсь слезами. Он изумлен и встревожен. Я выгляжу нелепо, но продолжаю следовать своему плану. Он должен почувствовать, что меня нужно впустить в дом и выслушать. Митчел отходит в сторону, чтобы дать мне войти. Новое приятное ощущение пронизывает мое тело – то ли облегчение, то ли осознание своей порочности. Я смакую каждый пройденный метр в его доме, комнаты которого ожидаемо расположены так же, как у нас дома, так же, как у Дэвида и Лайзы. Я обращаю внимание на интерьер, схожий со стилем самой Холли: разноцветные предметы, привезенные со всех уголков света и напоминающие о южных странах, в которых преобладают солнце и яркие цвета. Я мгновенно согреваюсь. Но я не должна отвлекаться от своего горя, мне надо его использовать. Сажусь на указанный Митчелом диван и даже – для пущего драматизма – поджимаю ноги к груди.

– Что случилось?

Отвечаю не сразу. Изображаю замешательство.

– У меня нет сил, – наконец жалуюсь я ему. – Я много работаю и не успеваю готовиться к экзаменам на факультет журналистики, а ведь я для этого и приехала.

Тут я всхлипываю.

– Сколько часов в день вы работаете? – спрашивает он и ладонью накрывает мою руку.

Отлично, я его подсекла.

– Четыре часа на уборку, которую уже делала накануне, и плюс бесчисленные мелкие поручения. Ну… и еще кое-что.

– Еще кое-что?

– У нас происходят странные вещи.

Он молчит, ожидая объяснений.

– С малышом, с Саймоном. Я не понимаю, что с ним.

Я наблюдаю за его реакцией. Он по-прежнему выжидает.

– Мне кажется, он болен. У него странное пятно на коже, даже не знаю…

Я недоговариваю, хочу зацепить его посильнее.

Он замирает. Видно, что пытается скрыть беспокойство. Я уже начинаю видеть этих взрослых насквозь. Даю ему возможность подхватить нить разговора.

– Пятно?

– Какая-то темная отметина за ушком…

Митчел раздумывает. Он больше не похож на веселого соседа по «Хидден-Гроув». Он сосредоточен.

Мой взгляд блуждает по комнате и останавливается на великолепной картине, висящей над диваном. Она завораживает интенсивностью красок и плавностью форм. На фоне ярко-красного пейзажа в небе плывет влюбленная пара. Вторая пара лежит на земле и словно бы погружается в нее. Вокруг влюбленных – зеленая лошадь, желтая птица и ярко-синяя растительность. Похоже на образы из чьих-то снов.

– Вы хотите, чтобы я поговорил с Джеймсом и Моникой и попросил их давать вам больше времени на подготовку?

Я неопределенно пожимаю плечами:

– Спасибо.

– А про Саймона я аккуратно все выясню, хорошо?

Я чувствую облегчение – Митчел на моей стороне. На него можно положиться. Указываю на картину:

– Кто ее написал?

– Марк Шагал. Он назвал ее «Песнь песней три», потому что у него их несколько. «Песнь песней» – это текст, священный для иудеев и христиан, чудесная песнь о любви, которую можно прочитать в Ветхом Завете. Это символ любви Бога к своему народу,