Девушка для услуг - Сидони Боннек

У Митчела нет такой тяги к мистике, как у моих хозяев, и меня это радует.

Пленила ты сердце мое, сестра моя, невеста! пленила ты сердце мое одним взглядом очей твоих, одним ожерельем на шее твоей.

О, как любезны ласки твои, сестра моя, невеста! о, как много ласки твои лучше вина, и благовоние мастей твоих лучше всех ароматов!

Сотовый мед каплет из уст твоих, невеста; мед и молоко под языком твоим, и благоухание одежды твоей подобно благоуханию Ливана!

Запертый сад – сестра моя, невеста, заключенный колодезь, запечатанный источник!

Рассадники твои – сад с гранатовыми яблоками, с превосходными плодами, с кипарисами и нардами![33]

Заинтригованная, я открываю Библию моих хозяев и ищу в Ветхом Завете «Песнь песней». Я проглотила пять страниц этого безумного, чувственного, эротического стихотворения, самого прекрасного в мире любовного письма. Оно меня потрясло. Я тихо повторяю эти слова, они жгут мне губы, у них вкус запретного плода.

Пленила ты сердце мое, сестра моя, невеста!

О, как любезны ласки твои, сестра моя, невеста!

Запертый сад – сестра моя, невеста, заключенный колодезь, запечатанный источник!

Я не имею права выходить из резиденции. Я это знаю. Здесь так: тебе не говорят, но ты должен знать. Это ужасно, потому что связывает тебя еще больше: ты не можешь восставать, сопротивляться – ведь запрет не произнесен, никакие правила не установлены. Надо мной возвышаются стены невидимой тюрьмы. Никто к ним не прикасается, и все держатся от них подальше. Мне хочется сбежать. Но у меня нет сил. Легче остаться, тянуть лямку и помалкивать, чем придумывать выход из положения. У меня есть цель, и я к ней иду. Я так устала. И с каждым днем устаю все больше. Хотя день на день не приходится. Бывает, чувствую себя в форме, а бывает – на ногах не держусь. Я даже устраиваю себе днем сиесту – совсем короткую, потому что мне совестно. Ведь я молодая, и мне столько всего надо переделать.

Когда дети в половине пятого вернулись домой, Моника не окликнула меня, а я не смогла встать. Как будто меня пригвоздили к кровати. Без четверти шесть мне наконец это удалось, и я спустилась на первый этаж. Дверь в комнату Льюиса была полуоткрыта, и я по привычке заглянула внутрь: он лежал в кровати, укрытый одеялом. Я разглядела взъерошенную птичью головку и шейку – такую тонкую! Меня она как-то особенно расстроила. По ней было видно, до чего он ослаб. Льюис выбрался из постели лишь на следующее утро, но никто не сказал об этом ни слова.

С тех пор как Митчел поговорил с моими хозяевами, я работаю меньше. Ко мне заходила Моника. Не Джеймс, потому что я уже поняла, что, даже если сама и не занимаешься хозяйством, это все равно женская сфера. Она предложила мне убирать комнаты и туалеты через день. Я мысленно благословила нашего соседа и прокляла глупость моей хозяйки, которая оказалась не способна додуматься до этого сама. Драить одну и ту же комнату ежедневно нет никакого смысла. Это позор, это эксплуатация, бессмысленная трата чужого времени, дурацкий каприз больного сознания! Я поблагодарила ее. Она спросила, как идут мои занятия, я сказала: тяжело, но я буду больше стараться.

Середина дня, монотонный дождь, небо словно исчеркано торопливыми каракулями. Типичная английская погода. Я отвожу глаза от окна и смотрю на свои пять книг: программа конкурса по журналистике. Вижу свои руки, сложенные на столе, чувствую прочную поверхность под ногами. Все здесь, на месте. Кроме головы. Она мне не подчиняется. Я измучена усталостью. Я подыхаю от усталости! Твою мать, как такое возможно в восемнадцать лет?! Встаю и иду в душ, говоря себе, что прохладная вода поможет мне взбодриться. Выглядываю из окошка в ванной комнате – это один из множества «глаз» дома для наблюдения за жизнью резиденции. Все спокойно, матери еще не отправились в город забирать своих детей. Внезапно я вижу, как кто-то выходит из дома Митчела через заднюю, садовую дверь. Это важное событие для такого изголодавшегося наблюдателя, как я. Вижу женщину в черной шляпе. Не могу разглядеть лицо, но знаю, кому принадлежит эта элегантная, самоуверенная походка: Монике. Едва выйдя, она оборачивается, тянется к кому-то и целует. My God! Целует кого-то взрослого, одного с ней роста. Холли нет дома, Митчел один, а моя хозяйка не из тех, кто станет целовать домработницу. Моника и Митчел? Мне кажется, я вижу то, что мне видеть не полагается; я не хочу выдумывать что-то неприличное, но глаза меня не обманывают – это именно поцелуй. Fuck, fuck, fuck. Моника отворачивается и поспешно идет к своему дому. Черт с ним, с душем, мне позарез нужно поймать ее взгляд, увидеть выражение ее лица. Я, конечно, еще слишком молодая, но знаю, как выглядит влюбленность.

Я скатываюсь с лестницы и оказываюсь в холле как раз в тот момент, когда она открывает дверь; мое появление для нее неожиданность. Ее щеки порозовели. Она водружает свою фетровую шляпу на вешалку. Я прекрасно вижу, что ее улыбка адресована не мне, она улыбается жизни, своей радости и любви. Не уверена, что хочу это знать. Я чувствую себя в ловушке. Они оба мне нужны. Без английского не будет факультета журналистики, без факультета журналистики не будет работы, не будет карьеры, не будет запасного варианта, и мне придется возвращаться в эту проклятую дыру – Плуэрнек.

Самым что ни на есть непринужденным тоном я спрашиваю Монику, хорошо ли она провела день, и она отвечает:

– Да, я пила чай с Евой. Мы… говорили о Рождестве.

Но от меня не ускользнуло ее замешательство… Oh fuck! Во что я вляпалась!

У меня раздвоение личности.

Теперь во мне живут два человека.

Один делает уборку, присматривает за детьми, другой наблюдает и выслеживает. Я больше не чувствую себя в безопасности. С каждым днем туман становится все плотнее. Я продираюсь сквозь мутную, тревожную реальность. Боюсь сделать открытия, которые перевернут мою повседневную жизнь. У меня ощущение, что все ведут двойную игру.

Моника раздробила мое время на кусочки, она просит меня о множестве мелких услуг. Теперь они разнообразны: нужно то приготовить ужин, то