Человек, который умирал семь раз - Ясухико Нисидзава

непонятно. И это озадачивало больше всего. Ёсио выбрал в качестве орудия убийства тот же предмет, что использовался в варианте 2, – вазу. Совпадение было еще и в том, что, как и на втором круге, он сообщил тетке Харуне, которая собиралась поговорить с дедом о преемнике, что видел, как дед направлялся в старый дом. То есть подстроил так, чтобы тело деда обнаружила она. Его мотив оставался для меня непонятен, но действия были практически идентичны тому, что происходило в варианте 2. Более чем странно. Ведь версия событий второго круга прошла перезагрузку, ее не стало, поэтому Ёсио никак не мог скопировать действия Руны и Фудзитаки при совершении убийства. Вот уж загадка так загадка!

А вдруг Ёсио убил деда не по своей воле?.. Вот до какого нелепого предположения я додумался. Что, если его толкнула на убийство некая неведомая сила, недоступная человеческому пониманию?

Так или иначе, метод, которым я пользовался до сих пор, чтобы предотвратить убийство, не работал. Вынужден это признать. Нужно в корне изменить подход. К такому заключению я пришел, дожидаясь очередной беседы с полицией, которая начала бесконечные допросы. С решимостью в сердце я дожидался полуночи.

Полночь пришла, а вместе с ней произошла перезагрузка второго января. Наступил пятый раунд. Я в очередной раз проснулся в полной темноте с пересохшим горлом. Обычно я раздумывал в постели, не пойти ли на кухню выпить воды, а потом опять лечь спать, но на этот раз решил времени не терять и заставить себя подняться. Борясь со сном, который никак не отпускал меня, стал щипать себя за бедро, чтобы проснуться окончательно.

От болезненных щипков голова постепенно прояснилась, и я попробовал приподняться в постели. Нельзя снова поддаваться иллюзии, будто я бодрствую, когда на самом деле еще сплю. Поэтому я на всякий случай ущипнул себя еще и за щеку и почувствовал острую боль. Вот так! Проснулся по-настоящему. Я поднялся с футона, пошевелил руками и ногами. Будильник показывал самое начало третьего.

Включив свет, я поспешил к лестнице. На ставшем привычным месте, в пазу, лежала сережка Руны. В это время суток она уже была здесь. Получается, Руна побывала на чердаке в какой-то момент между одиннадцатью вечера первого января и тремя утра второго. К сожалению, сузить этот временной отрезок еще больше не представлялось возможным. Три часа утра установлены изначально как время моего пробуждения при каждой перезагрузке, поэтому проснуться раньше не получится. Как только стрелки часов останавливались на двенадцати и наступала полночь, в этот самый момент, в три часа утра с минутами, я просыпался на своем футоне.

Ну да ладно. Мне хотя бы удалось сократить временной диапазон до четырех часов. Не исключено, что Руна была на лестнице всего несколько минут назад. Зачем она явилась посреди ночи? Возможно, это как-то связано с тем, что она оказалась первым человеком, узнавшим о решении деда пока не писать завещание. Я решил в первую очередь прояснить для себя этот вопрос.

Я выключил свет и сразу спустился на кухню. Глаза постепенно привыкали к темноте. Естественно, там никого не было. В тусклом свете, сочившемся через окно, я прошел по галерее к главному дому.

Для начала заглянул в зал. Когда я уходил к себе на чердак в одиннадцать вечера первого января, новогодний ужин еще продолжался. А значит, и в три часа утра в зале вполне мог кто-то выпивать и развлекаться. Однако, вопреки моим ожиданиям, в помещении было совершенно темно. Не было никого, и стояла тишина. В приемной рядом с залом я застал ту же картину.

Я прошел в столовую. Пусто. В примыкавшей к ней кухне над раковиной горел маленький светильник, но там тоже ни души. Вспомнив про пересохшее горло, решил выпить стакан воды.

Что дальше? Я вдруг почувствовал, что оказался в тупике. По моим расчетам, в зале еще должно было быть много людей, и я надеялся подслушать что-нибудь полезное. Например, Руна могла прямо всем объявить, что дед еще не написал завещание. Но, похоже, вечеринка закончилась.

Я решил подняться на второй этаж, хотя не имел ни малейшего представления, зачем это нужно. Если бы кто-то увидел, как я брожу по дому посреди ночи, мог бы заподозрить меня в неблаговидных намерениях. Понимая это, я старался держаться подальше от женской половины, и ноги сами привели меня к кабинету деда, соединенному с библиотекой.

Я резко остановился. У кабинета из-под дверной щели сочился свет. Дед, видимо, еще не спал. Я подождал немного: вдруг он как раз пишет завещание. Нет, такого не может быть. К этому времени Руна уже объявила всем на ужине, что завещание откладывается.

Я прижал ухо к двери. Она оказалась закрытой неплотно и под моим весом бесшумно распахнулась внутрь.

Заглянув в кабинет, я увидел письменный стол размером с маленький плавательный бассейн. За столом, опустив голову на руки, сидел дед. На секунду мне показалось, что он мертв, но от сердца сразу отлегло, когда я услышал слабый храп. Дед чем-то занимался за столом, и его неожиданно сморил сон. Плечи были укрыты пледом. Видимо, Киёко или тетка Котоно накинули на деда плед, увидев, что он заснул за столом.

Я взглянул на стол. Там лежали какие-то документы, видимо, связанные с работой, – но среди них обнаружилось и кое-что неожиданное. Хотя, если учесть, что я четыре дня (точнее, четыре круга) подряд слышал разговор об этом, удивляться было особо нечему.

Перед дедом лежала бумага для оригами. Самые обыкновенные (не знаю, подходит ли слово «обыкновенные» для оригами) листочки размером с носовой платок были разбросаны по столу. Из двух листочков дед что-то складывал, но не доделал. Еще из одного сделал журавлика. Черного журавлика.

Подслушав разговор деда с теткой Котоно и Киёко, я удивился: неужели дед занимается такой ерундой? И вот оказалось, что дед действительно любил складывать по вечерам оригами. Конечно, я не собираюсь никого критиковать, у каждого свои чудачества, но, зная деда, было трудно избавиться от впечатления несоответствия между его характером и таким увлечением.

Присмотревшись, я не обнаружил на столе красной бумаги, чего, впрочем, и следовало ожидать. Дед упорно твердил, что без красного цвета у него вся работа встает. И тем не менее вот вам, пожалуйста! – готовый журавлик, правда, из черной бумаги. Глядя на стол, я вдруг понял, что не хватало не только красной бумаги. Раскиданные по столешнице листочки не отличались цветовым разнообразием. Черный, голубой, желтый. Только три цвета. Другой бумаги, к моему удивлению, не было, ни единого