Тайна кровавой ночи - Евгений Евгеньевич Сухов

куда подевался ребенок? Но Хорькова продолжала утверждать, что ребенка у нее никакого не было и видеть его городовой ну никак не мог. Ну как можно видеть то, чего нет и не было? Тогда, взъярившись, полицейский схватил ее за руку и силой потащил в участок. Марфа упрямилась, спорила, но в конце концов сдалась. А что делать, коли мужик тебя насильно куда-то тащит. Причем мужик этот — полицейский. Конечно, можно было хряснуть его по мордасам, вырваться и убежать. А если вырваться не вышло бы? Что тогда? Вон он какой высокий и плечистый! Ее все равно притащили бы в участок, а еще усугубили бы ее дело, приписав сопротивление властям. Возможно, и осудили бы, продержав до суда в камере.

Городовой привел Марфу в полицейский участок, что на Ново-Горшечной улице, и передал приставу. Задержанная, осознав, что полицейским предъявить ей, собственно, нечего, принялась громко возмущаться и кричать, что она женщина одинокая, бездетная, обездоленная, обидеть ее всякий может, а вот чтобы защитить, то таковых что-то не находится…

— А городовому вашему просто что-то померещилось. Или выдумал он про ребеночка, чтобы, значит, перед начальством рвение свое выказать. Вот, мол, какой я бдительный и ревностный до службы. Верно, недавно он городовым стал, законов не знает. Хватает добропорядочных женщин среди белого дня ни за что ни про что, приписывает им невесть что! Делать, что ли, ему нечего больше? Пусть лучше бы настоящих преступников ловил, чем над горемышной женщиной издеваться! — зло зыркнула Хорькова в сторону задержавшего ее городового, совсем распалившись.

— Ты поговори еще, — одернул ее пристав. — Приличий не знаешь? Так мы тебя обучим.

— Ты, что ли, будешь обучать? — кольнула участкового пристава взглядом Марфа Хорькова. — А не надорвешься, часом?

С участковым приставом в чине коллежского секретаря мало кто так разговаривал. Разве что пьяные мужики, так то пьяные и отчета за свои слова не отдающие. Да и то потом, протрезвев, многие из них приходили в участок извиняться. Мол, прости, ваше благородие, бес попутал. А вернее — водка. Она ведь такая…

Эта же девица — не придет покаяться. От такой гражданочки надлежало побыстрее избавиться. Тем более за что ее дальше прикажете задерживать? За то, что у нее при входе в Александровский сад имелся на руках ребенок, а по выходу из сада уже не имелся? А кто это видел? Городовой Глызин? Девица все отрицает и бьет себя по грудям, утверждая, что никакого ребенка у нее на руках не было. Почему бы ей не поверить? Может, никакого ребенка у нее на руках и правда не имелось? И городовому Глызину просто померещилось? Ну мало ли. На службе и не такое случается.

Вон, в прошлом годе ближе к концу лета околоточный надзиратель Кулдыбердыев в том же Александровском саду привидение вроде бы увидел. Будто парило оно в паре вершков над землей в белых одеждах и размахивало руками, словно птица крыльями. Возможно, что это привидение — одна из неприкаянных крепостных душ, коих помещик-изверг Ворожцов еще до манифеста государя императора об отмене крепостного права насмерть запорол и без всяческого отпевания и прочего обряда закопал в своем саду. Что примечательно: шедший с ним рядом городовой Бишкеков такого привидения не узрел. И когда околоточный надзиратель Кулдыбердыев рассказал ему о призраке, так тот только рассмеялся и назвал Кулдыбердыева сказочником…

Околоточный надзиратель Станислав Георгиевич, допросив скандальную девку, решил побыстрее спровадить ее из участка, чтобы она своими действиями не запятнала весь околоток и не подрывала авторитет полицейских. Посему, прознав про ее место проживания и расспросив полное имя-отчество-фамилию, Марфу отпустили к родному порогу. Напоследок предупредив: «Топай подалее отседова! И лучше более не попадайся. Мы тебя заприметили да запомнили. И ежели что, то вдругорядь спуску не будет…»

Уходила Марфа Хорькова победительницей. Оглянулась разок на простофиль, растянула в усмешке губы и, подняв острый подбородок, покинула околоток. «Не на ту напали. А то ишь, за руку хватают, в участок тянут. А вот на-кася, выкуси!..»

Глава 15. Над пропастью по тонкой жердочке

Два последующих дня Марфа провела у своей товарки Лильки Сагайдачной. Когда-то они вместе работали в харчевне Полякова на Малой Проломной и сдружились. Девушки с одинаковыми запросами и взглядами на жизнь сближаются быстро и по прошествии самого малого времени становятся закадычными подругами. Так случилось и с Марфой Хорьковой и Лилией Сагайдачной. Потом Марфу из харчевни поперли, а Лилька ушла сама — вышла замуж за мелкого лавочника Луку Егорьева и тоже сделалась Егорьевой. Муж ейный частенько бывал в разъездах — Лука Емельянович самолично ездил закупать товар, — верно, никому в сем деле не доверял, и правильно делал. Потому как все только и ждут, чтобы его облапошить да вокруг пальца обвести, — именно так и думал Лука Егорьев. Вот и ноне он был на какой-то ярманке, устраиваемой на правом берегу Волги (где точно, Лилька не знала), и Егорьева искренне обрадовалась, что куковать ей одной не придется. И подружки, коих развела судьба, снова сблизились.

Что делают подруги, когда остаются без мужского присмотра, пусть даже ненадолго? Верно: судачат обо всем на свете да потягивают вино из больших бокалов.

В первый день Марфа с Лилькой осушили полторы бутылки, наговорились всласть и проспали до самого полудня следующего дня. Проснувшись, они поочередно взглянули на себя в зеркало, слегка поморщились и принялись приводить себя в порядок — приглаживать растрепанные волосы, освежать лица, оправлять платья. Затем уселись завтракать, допили оставшееся вино, перебросились еще несколькими фразами и неожиданно притихли, словно задумались каждая о своем.

Да и о чем было говорить, когда накануне все уже было переговорено?

О чем думала Лилька — про то неведомо. Да и думала ли она вообще о чем-либо? Скорее всего, сидела, подперев ладонями голову, и просто смотрела в окно, наслаждаясь безмятежной жизнью. И никаких мыслей у нее в голове в сей момент не имелось. Такое случается у подобного рода дамочек, вроде Лильки. Потому как думать да размышлять — занятие не ихнее, не приучены. Если и приходили какие-то мысли, то были всегда несложными и невыразительными и никогда не задерживались в ее пригожей головке. А вот Марфе было о чем поразмышлять. Думала о том, как она завтра придет домой и что будет рассказывать Зиновию. Что она соврет про трудную да заснеженную дорогу, местами превращавшуюся в непроходимую, и как ей следует выкручиваться, ежели Шиманов станет задавать вопросы про то, как она добралась, как самочувствие матушки и