Тайна кровавой ночи - Евгений Евгеньевич Сухов

К тому же господин в синей тужурке и высоких сапогах не сводил с нее пристального взгляда. Такой человек, казалось, замечал малейшее движение, самую легкую тень отражаемого чувства на лице. Стоило ей лишь повернуть голову — и все стало бы ясно без слов.

Марфа усилием воли подавила подступившее волнение. Сердце все еще билось чаще обычного, но лицо ее оставалось неподвижным. Она заставила себя смотреть прямо перед собой, на пустую противоположную стену, будто в мире не существовало ни соседней комнаты, ни Шиманова, ни причин для тревоги.

Тем временем вернулся полицейский надзиратель. Возвратился один — и по виду его нетрудно было догадаться, что погоня успехом не увенчалась. Лицо его было мрачнее тучи, шаг тяжел, будто вместе с пылью дороги он принес на плечах и досаду неудачи.

Стало ясно: Зиновия догнать не удалось. Только вот радоваться этому или, напротив, ждать беды — оставалось вопросом, на который никто пока не осмеливался ответить вслух.

Следователь разрезал тишину ледяным голосом, спросив:

— Ну и кто это был?

Марфа почувствовала, как внутри ее вспыхивает ледяной огонь. Мысли путались, словно переплетенные шнуры, и ни один не удалось распутать.

Хорькова делала вид, что не слышит, будто глухота могла спасти ее. Но голос Воловцова, ровный, безэмоциональный, начинал проникать в сознание медленно, как холодный дым, заполняя каждый уголок.

Он рассказывал все подробно. Про ребенка, с которым она вошла в Александровский сад, — Коленьку Шиманова. Про то, что она оставила его там, на морозе, среди заснеженных аллей, где каждая минута для годовалого ребенка могла стать последней. Про человека, что похитил мальчика, убил двух малолетних девочек чугунным утюгом и тем же самым утюгом покалечил мать Коли на всю жизнь.

Марфа ощущала, как каждое слово будто находит живую рану — легкое, почти невидимое, но колющее до костей. И ее имя прозвучало с необычной отчетливостью: Марфа Никаноровна Хорькова. Соучастница. Женщина, скрывавшая преступника, молчавшая, помогавшая ему оставаться вне закона.

— Даже теперь, — сказал Воловцов, — вы продолжаете его покрывать, тем самым затягивая на себе узел вины все туже.

И вдруг пауза — короткая, но давящая.

— Выход все же есть, — вновь заговорил судебный следователь. — Если вы назовете человека, что бежал через окно. В этом случае ваше положение изменится. Не соучастница, не приспешница, а свидетельница.

Марфа чувствовала, как холодный, невидимый клинок тревоги постепенно отступает, оставляя место страху и возможности. Возможности, которая могла спасти от каторги, еще только маячила на горизонте, но уже была ее единственной надеждой спастись.

Жердочка под Марфой проломилась, и она полетела в пропасть, чувствуя, как в ушах засвистел ветер. Еще немного, и она разобьется о каменную твердь.

— Ну, говори! — прикрикнул на нее Воловцов и ожег Марфу строгим взглядом.

И она сказала. Негромко, почти шепотом:

— Это был Зиновий Шиманов…

Судебный следователь явно удивился. Даже приподнял брови. Потом брови опустились.

— Ты слышал? — обернулся Воловцов к полицейскому надзирателю.

— Слышал, ваше высокоблагородие, — ответил тот.

Иван Воловцов хмыкнул, поднялся и пошел на выход к дверям. Следом за ним, громыхая сапожищами по полу, потопал здоровенный полицейский. Они так и вышли из дома Марфы Хорьковой: первым судебный следователь по особо важным делам Иван Воловцов, а за ним полицейский надзиратель Ферапонт Громыхайло.

Глава 16. Мы бы с тобой тогда поженились

Зиновий подошел к двери, половицы предательски застонали под его шагами, и через мгновение он рванул прочь куда глаза глядят. На ходу набросил на голову шапку и подбитую ватой чуйку и плечом с треском выбил оконное стекло, оставляя за собой разлетевшиеся осколки. Слыша, как за ним гнался полицейский, он прибавил шагу, свернул в узкий проулок, затем еще в один — и уперся в покосившийся забор, готовый рухнуть при малейшем толчке. За заброшенной преградой чернел домишко, обугленные остатки стен, обвалившаяся крыша, разбросанные угольные бревна. Он стоял, словно скелет, уныло глядя на улицу пустыми глазницами оконных проемов.

Шиманов забежал за забор, спрятался за остатками дома. Полицейского, что побег за ним, видно не было. Очевидно, Ферапонт Громыхайло дрался лучше, нежели бегал.

Зиновий с трудом отдышался и стал думать, как ему поступить дальше. Пошарил в карманах, нашел тридцать восемь рублей — все, что осталось от его махинаций с фальшивыми документами и авансовыми выплатами за оптовые поставки чая и сахара от несуществующего торгового товарищества. Естественно, за вычетом гонорария судебному следователю и штрафа по суду. Быстро разошлось его богатство! Будто бы на широкую ногу пожил. Впрочем, оставшихся денег вполне хватит, чтобы снять комнату на несколько месяцев (и даже столоваться) там, где не спрашивают паспортных книжек и не интересуются, кто ты и откуда пожаловал.

Ну а после будет видно…

Примерно с час он просидел в укрытии, не смея даже мельком выглянуть из-за обугленных стен сгоревшего домишки. Решение казалось верным: а вдруг фараон, что гнался за ним, все еще бродит где-то поблизости, высматривая его среди узких переулков.

Наконец, решившись, он выглянул, быстро огляделся по сторонам и осторожно выскользнул из своего укрытия. Потопал по направлению к Собачьему переулку, отыскал дом, где сдавались комнаты студентам, блудницам, мелким ремесленникам, недавно приехавшим крестьянам и прочему сомнительному и пьющему люду, крепко держащемуся за свои случайные, но зачастую неплохие заработки.

Зиновий нашел тихую, подходящую комнатку, где можно было спокойно обустроиться, предупредил хозяйку, что будет принимать завтраки и обеды за отдельную плату, и передал деньги за месяц вперед. После этого перекусил в ближайшей харчевне: теплый супчик, отварная телятина — и косушка[27] водки, чтобы поднять хотя бы на толику унылое настроение. Вернувшись, он едва переступил порог, как тотчас рухнул на постель и заснул, будучи чрезвычайно усталым, ощущая, что тревога наконец на время отступила.

Вначале ему приснилась Эльвира. Она была в каком-то огромном сарафане, беременная (верно, Колькой) и отплясывала под заведенный граммофон какой-то непонятный танец — то ли польку, то ли кадриль, и ее большой живот ходил ходуном. В паре с ней плясал учитель арифметики слободского земского начального училища ненавистный Зиновию Тимофей Боборыкин. Делая перестроения в танце, гадский учитель трогал пухлый живот Эльвиры и натужно хохотал. Глаза его через очки казались огромными и выпуклыми, как у гигантской жабы.

Потом танцующая пара исчезла, и в туманной дымке появился город. Вернее, городок на высоченном холме, окруженный с трех сторон водной гладью. Весь в куполах монастырских и приходских церквей, перезвон которых слышен далеко по обоим берегам рек под названием Щука и Свияга.

В городке том уютный дом с огородом под