Тайна кровавой ночи - Евгений Евгеньевич Сухов

зеленой крышей с чердачком-мансардой. В доме девица красная одна-одинешенька дни свои коротает. Только в отличие от названий рек имени ее он либо не знает, либо не помнит, хотя на лицо она ему вроде бы хорошо знакома. Верно, встречались когда-то. Только вот когда? И не вспомнить… Все забылось! Верно, в какой-то другой жизни то было. Чувствовал, что от нее доброта исходит, которой так ему не хватало… Но как только он стал подходить к дому, он пропал, растворился в неясной дымке, а вместо него появилась яма черная, огроменная и глубокая — дна, сколь ни вглядывайся, не увидать. И что-то его в эту яму тянет, сила какая-то неведомая и непреодолимая: идти он не хочет, а идет. И вот он уж стоит у самого края, и вот-вот сорвется в бездну сию и полетит камнем вниз. Хочет кричать — а не может. Хочет назад отойти — ноги не слушаются, подкашиваются. Тут вроде птица какая-то порхнула из-под ног — пошатнулся он, не удержался на губительном краю и полетел в эту самую черную бездонную яму. Летел долго, пытаясь ухватиться за края ямы, а краев-то и нету! И вот уже дно близко, а на дне камни острые торчат, и он о них вот-вот шмякнется и — тогда конец! И вот до дна ямы остается пять сажен, две, одна, и он… проснулся.

Вставать охоты нет никакой, так бы и провалялся до глубокого вечера. Да еще настроение из-за сна, который после пробуждения не забылся, а, напротив, ясно запечатлелся в памяти, будто все, что снилось, происходило наяву, было препаршивейшее. Будто и правда оступился не столь давно и в яму глубокую слетел. И незнамо как выбрался. Да и выбрался ли?..

Зиновий все же поднялся, походил по комнате, потом испил водицы студеной и сходил в нужник. Стал думать, как поступить дальше… Отсидеться здесь малость, а потом к матери двинуть? Так фараоны как пить дать найдут. Про мать им наверняка уже известно. Да и сколь тут времени высиживать придется? Ведь всему городу известно, что в Собачьем переулке окромя студентов да полунищих пьянчуг мастеровых всякий сброд комнаты да углы снимает. Сюда в первую очередь и решат наведаться фараоны, когда розыск на него повсеместно объявят. Поспрошают кого надо — у легавых наверняка здесь свои уши да глаза имеются — те на него, Зиновия Шиманова, и выведут. Нет, надобно что-нибудь более подходящее поискать, о чем гурты[28] не ведают…

И тут Зиновию вспомнилась его трехлетняя служба полицейским урядником в Свияжском уезде. Последний год он был причислен к уездному полицейскому управлению и уже служил урядником в самом городе Свияжске, вернее, в его пригороде.

И там судьба свела его с девицей по имени Настя. Ладная была, лицо пригожее, а взгляд — смиренный. И он мужчина видный, крепкий, высокий, с военной выправкой. Так почему бы им не быть вместе, делить жизнь одну на двоих?

Меж ними зародилась симпатия — тихая, но заметная. Да только матушка Насти оказалась против: «Не хочу, — говорила она, — чтобы дочь за полицейского урядника вышла. Да и жалованье у него, верно, сущие гроши…» Хотя на самом деле оно было вполне приличным: двести рубликов в год, да еще полсотни выдавалось на обмундирование, а кое-что из этих денег удавалось сэкономить… В общем, жилось не бедно, да и стабильность имелась.

«А что, если навестить Настасьюшку Померанцеву? Авось не забыла», — думал Зиновий. В Свияжске с путными женихами всегда было туговато: выбирать особо не приходилось. А вдруг она доселе незамужняя? Коли так — авось, что-то и выйдет и жизнь вместе засияет по-новому…

* * *

От Казани до Свияжска верст около шестидесяти. Дорожка в апреле месяце — не приведи господь: сплошные ямы да ухабы и грязюка по колено, а то и повыше… Дважды застревали в бездонных разлившихся лужах, больше похожих на небольшой пруд. Еще малость, и карасик мелкий плескаться в них начнет. Приходилось лошадке помогать повозку из грязи вызволять. А сама бы она одна не справилась. Возница хотел даже взад вертаться, да Зиновий умаслил его денежкой, — кое-как, но поехали дальше.

Умаялись от такой дороженьки все трое: и возница, и пассажир, и лошадь. Получше дорожка стала, как к реке Щуке стали подъезжать. И лошадка взбодрилась, почуяв конец пути, даже как-то бодрее захрапела. А может, и знала, что конец, — поди их разбери, что у них там в их больших головах. Потом через мосток переехали — и вот вам град Свияжский! И от речного бережку в точности поперек него переулок небольшой начинается, Никольским называется. А посередь переулка оного — дом с зеленой крышей с чердачком-мансардой. Как увидел его Зиновий Шиманов, сердце аж захолонуло. И ноги как-то ослабли. Ну прям как у вьюноши безусого, право.

Во дворе — женщина молодая бельишко стираное по веревкам развешивает. Пригляделся Зиновий — вроде нет подштанников мужских. Стало быть, нет и мужика в доме.

Подошел, окликнул:

— Настя!

Молодая женщина обернулась и присела:

— Ах…

Сердце будто бы по ребрам застучало, и каждый удар отзывался эхом в висках.

— Не бойсь, — как можно мягче постарался произнести Зиновий, хотя голос подкачал и выдал фразу с хрипотцой. — Я это…

Настя поднялась и какое-то время настороженно смотрела на Шиманова, словно не веря, что перед ней именно он. А Зиновий стоял и улыбался: «Глупо так, как какой-нибудь деревенский дурачок». А Настя… Она была той самой прежней девушкой, которая так изучающе и трепетно смотрела когда-то в его глаза…

— Я зайду? — глухо спросил Шиманов.

Девушка молча кивнула, забрала пустой таз и прошла в дом. Следом за ней вошел и Зиновий.

Она угощала его вчерашней слегка пересоленной ухой, жареной картошкой на сале и еще кое-какими разносолами, собранными на скорую руку. Разговаривали мало, почти не глядя друг на друга, как если бы между ними протянули невидимую преграду. То ли это было стеснение, то ли настороженность, вызванная внезапным появлением Зиновия, которого никак нельзя было ожидать, то ли это был тихий страх перед тем, что вот-вот может произойти.

— Если бы не твоя матушка, мы бы с тобою тогда поженились, — глухо произнес Зиновий после долгого молчания, и наконец-то их взгляды встретились. — Все к тому шло… И тогда все было бы по-другому. И жизнь была бы другая, и не случилось бы того… — тут он прикусил язык и опасливо глянул на Анастасию, — что случилось. — Шиманов вздохнул и огляделся: — А где она сама-то, матушка твоя?

— Она год назад