Тайна кровавой ночи - Евгений Евгеньевич Сухов

был чугунный утюг, стоявший на полотенце, постеленном на столике, — Зиновий что было силы и злости ударил им Эльвиру по лицу. Она вскрикнула от неожиданной боли, отлетела от удара в сторону и грохнулась на пол, еще не осознавая, что страшное уже началось и будет длиться для нее мучительно долго. Склонившись над ней и злобно скалясь, Шиманов нанес ей утюгом еще несколько ударов по голове, рыча лютым зверем:

— На тебе, с-сука, получи, шалава! Так ты мужа встречаешь!!

Затем, достав из кармана складной нож, что всегда носил с собой, он раскрыл его и начал исступленно наносить им удары куда попало — в грудь, живот, по ногам — один удар за другим.

— На тебе, на!!! — хрипел он. — Знай, гадина!

Через несколько мгновений он поймал себя на том, что не произносит ни слова, а слышит только животный рык. Он перестал истязать тело жены и посмотрел на окровавленную Эльвиру. Но она молчала и, казалось, даже не дышала, — лицо ее представляло собой кровавое месиво — трудно было разглядеть не только, где ее глаза, но нос и рот. Голова была в нескольких местах разбита, тело исколото ножом. Потом Шиманов понял, что рычал не кто иной, как он сам. Понемногу приходило осознание произошедшего. Он вытер лезвие ножа о платье Эльвиры, сложил одной рукой ножик, поднялся. Прислушавшись, он услышал какой-то шум в комнате соседей. Зиновий медленно двинулся к закрытой двери, раскрыл ее и увидел двух перепуганных девочек, Оксану и Юлию. В их глазах застыл первобытный страх.

Девочек-сестер Шиманов прекрасно знал. Да и как не знать, если проживали они через стенку и каждодневно встречались на общей кухне. Зиновий даже несколько раз угощал их по-соседски конфетами, а однажды принес в красочной обертке большую шоколадную плитку фабрики Абрикосова…

Сестры жались друг к другу, замерли перед ним от страха и мелко дрожали. Шиманов понял, что они догадались о том, что произошло в комнате соседей, — да и как тут было не понять, все читалось в глазах девочек, — а возможно, даже видели, что он сотворил со своей супругой. Можно было не сомневаться, что при любом удобном случае, конечно же, они обо всем расскажут и тем самым выдадут его. Стало быть, в живых их оставлять было никак нельзя.

И Зиновий Шиманов, еще не отойдя от расправы с изменщицей женой, в чем он уже ничуть не сомневался, принял решение: девочек тоже следует убить. И убил их тем же утюгом, что по-прежнему держал в руке. Сначала он ударил ту, что была постарше, Оксану. Она смотрела на него, не отрываясь, и, парализованная страхом, приняла удар покорно, даже не пытаясь хоть как-то защититься. Потом он наотмашь ударил Юлю. Девочка пыталась закрыться руками и кричала. Но это, увы, не помогло. Удар пришелся в висок, и ребенок затих. Только еще какое-то время девочка сучила ногами и хрипела — так жизнь уходила из юного тела.

Зиновий какое-то время постоял в комнате, оглядывая сотворенное, будто не веря произошедшему. Затем, убедившись, что обе девочки не дышат, медленно вернулся в спальню, бросил утюг на пол рядом с валяющимися очками учителя Боборыкина, подхватил Колю, уже проснувшегося и смотревшего на него крупными доверчивыми глазами, завернул его в какую-то накидку, потом в одеяло и вышел на улицу.

— Спи, спи, сынок, — негромко приговаривал Зиновий. Свежий воздух подействовал на дитя опьяняюще, вскоре мальчик задремал.

Прохладный ветерок немного освежил его пылающее лицо, и Шиманов почти бегом потопал туда, куда смотрели его глаза. Он не знал, куда бредет. Да это было и неважно — лишь бы подальше от этого дома и от того страшного, что произошло в нем. В одном месте Шиманов впопыхах поскользнулся и уронил Кольку. Тот проснулся и громко захныкал.

— Господи, еще не хватало и сына убить!

Зиновий поднял его, прижал к груди и потопал дальше… Куда? Он покуда не ведал. Главное — поскорее покинуть слободу…

Глава 13. Неожиданный визит старого знакомого

Марфа только что вернулась из лавки, в которой под закрытие продавали продукты с хорошей скидкой. А что делать: приходится на всем экономить, все время думать, где бы подешевле что купить. А то теткиных денег осталось шиш да маленько. Ежели бездумно тратить, так месяца на два с половиной всего-то и хватит. Что она будет делать, когда деньги и вовсе закончатся, Марфа старалась не думать — как-нибудь перебьется. Чай не впервой, когда в карманах вошь на аркане да блоха на цепи. Бывало, неделями на хлебе да квасе жила, покуда работу искала. И ничего, перебилась как-то, не померла с голодухи…

Только разделась — кто-то застучал в дверь. Настойчиво, будто к себе домой. Подошла к окошку, глянула: видно только, что мужик какой-то стоит и в руках что-то крупное держит, а так сбоку-то и не разглядеть, кто таков. Да и темно уже стало. Времени, небось, уже часов восемь пополудни стукнуло. В такое время мужиков привечать — только пересуды соседей на себя навлечь.

Все же прошла к двери, взялась за щеколду:

— Кузьма, ты?

— Нет. Это я, Зиновий Шиманов. Открой, Марфа, — глухо послышалось из-за двери.

Хорькова подумала малость и открыла. Зиновий вошел. На руках у него был ребенок, небрежно завернутый в одеяло. Уже большенький. Нежданный гость смотрел вперед себя и молчал.

— С чем пожаловал, Зиновий? Давно не объявлялся.

— Несчастье у меня, Марфа, — произнес он наконец и как-то затравленно оглянулся.

— Что случилось?

— Жену убили.

— Как убили? — ахнула Марфа, явно не ожидая такого поворота событий.

— А вот так! Взяли и убили, — с оттенком несказанного удивления произнес Зиновий Иванович. — Я пришел домой, а она лежит вся в крови и не дышит совсем. Я ребенка схватил — и бежать куда глаза глядят: а вдруг убийца еще в доме. Вот, ноги сами к тебе привели… Только у твоего дома и очнулся.

Марфа, вытаращив глаза, со страхом, замешанном на удивлении, взирала на Шиманова. Зиновий когда-то был ее ухажером, о котором она и думать-то давно позабыла. У нее уже давно другие поклонники, интересы иные, в ее жизни нет места Зиновию. И вот на тебе — заявляется! Стоит на пороге и ребеночка своего на руках держит. «Сколь времени, мол, у тебя не был, а вот теперь — прими меня с миром покаянного…»

Подарочек называется. Заслужила!

— Ты не серчай, что я с дитем к тебе, — продолжал то ли уговаривать ее, то ли давить на жалость Зиновий, ибо чувствовалось в его