Чумной Лис - Ольга Михайлова

Ли Лунчжэнь тоже нёс гроб и почти не смотрел по сторонам, а Шэнь Панжунь, успевший обрядиться в траур, тихо шествовал в толпе «золотой молодёжи» двора: наследников знатных семей, сыновей и дочерей крупных сановников и глав ведомств.

Гроб водрузили на постамент, и зазвучала музыка: нежная, печальная мелодия флейты-сяо. Играл Хань Чжэньшань по просьбе императрицы. Сама она, укутанная в серое рубище, стояла неподвижно, погруженная в свои мысли. Ее глаза, обычно полные царственного величия, затуманила печаль. Мелодия, сотканная из скорби и воспоминаний, плавно разливалась по залу. Как ни странно, Ли Лунчжэнь почувствовал облегчение: обычно мерные звуки буддийских ритуалов усиливали скорбь, но эта мелодия словно развязала в его душе тугой узел невысказанной боли.

Словно эхо далекого прошлого, звуки флейты проникли в самые потаенные уголки души. Ли в потерях всегда сторонился скорбных ритуалов, предпочитая тишину и уединение, которые, как ему казалось, помогали справиться с утратой. Но сегодня, под наплывом мелодии, он ощутил иное. Воспоминания об ушедшем приходили волнами, но теперь они не обжигали, а скорее согревали, словно теплые лучи солнца после долгой зимы.

Императрица тоже чуть порозовела. Ее собственная скорбь, казалось, утихла, уступая место глубокому, но спокойному принятию. Зал, наполненный приглушенным светом и ароматом благовоний, казался отдельным миром, где время остановилось. Ли Лунчжэнь закрыл глаза, позволяя музыке унести его сквозь пространство. Он видел картины прошлого: улыбку новорождённого принца, детский меч, игры принца… Эти образы, прежде казавшиеся невыносимо болезненными, теперь вызывали лишь легкую грусть.

Когда последние звуки флейты-сяо растворились в воздухе, в зале воцарилась тишина, наполненная покоем и умиротворением. Императрица отвернулась от гроба, ее силуэт, окутанный серым, стал более стройным. На ее лице, хоть и омраченном скорбью, появилась тень надежды. Ли Лунчжэнь почувствовал, как узел в его душе окончательно развязался, когда последние звуки растворились в воздухе.

Затем Хань Чжэньшань, облаченный в одеяния даосского служителя, отложив флейту, начал читать слова древних текстов. Он говорил о пути души, о цикле жизни и смерти, о вечном покое, ожидающем того, кто покинул этот мир. Его голос звучал как музыка, способная усмирять боль утраты, и нежность, способная утешать. Женщины, присутствовавшие на поминальной службе, не отводили от него глаз, однако Хань не замечал их внимания, полностью погруженный в ритуал.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. ПРОЯВЛЕНИЕ

Император у гроба сына молчал, в сотый раз коря себя за глупость. Ему казалось, этого бы не случилось, если бы он не решил назвать Ли Мина наследником. Пугало и гадание, сулящее распад империи. Неужели он уже начался? Глаза императора скользнули по мраморному саркофагу, украшенному изящной вязью и символами власти. Ли Мин… Еще вчера он смеялся, спорил, жил полной жизнью. А теперь — лишь холодный камень и тишина. Глядя на бездыханное тело сына, император не мог отделаться от зловещего предчувствия.

Империя. Величественное творение его предков, сотканное из судеб миллионов. Неужели она действительно обречена на распад? Эта мысль была невыносима. Сколько крови и пота было вложено в ее создание, сколько мудрых решений и героических подвигов легло в ее основу! И вот теперь ее величие начало обращаться в прах?..

Вдовствующая императрица у гроба внука тоже молчала. Ее пальцы гладили холодный шелк савана, словно пытаясь удержать ускользающее тепло жизни. Перед ней, укутанный в золотую парчу, покоился тот, кто должен был продолжить династию. Сколько надежд было связано с ним! Она вспомнила его детство, звонкий смех, первые шаги, попытки постичь премудрости науки. Теперь всё сгорело, оставив тлеющие угли горечи.

Слуги императрицы, склонив головы, замерли, словно статуи, отражая безмолвное горе своей повелительницы. Воздух в зале был плотным от благовоний и невысказанной скорби. Громкие рыдания не поощрялись: скорбь должна была быть достойной и сдержанной, однако кормилица принца тихо скулила, а тётка, воспитывавшая первого и второго принцев после смерти их матери, временами в голос всхлипывала. Их не одергивали.

Принц Чунь у гроба брата не задержался: за минувшие три дня он сильно исхудал и еле держался на ногах.

Мимо Шэня прошла принцесса Ли Ицзюнь с тремя принцами и всей роднёй. Шэнь, успокоенный размеренностью церемонии и печальной музыкой, уже пришёл в себя. Но, взглянув на принцессу Ли Ицзюнь, проявлявшую весьма умеренную скорбь по брату, удивился. Все женщины в зале были без украшений и прикрас, траур строго запрещал это. И облаченная в скорбные безликие одежды, без драгоценных одежд и женских ухищрений, принцесса вдруг показалась ему совсем некрасивой и блеклой, напомнив одну из служанок его матери.

Но как это? Неужели подлинным украшением этой девицы были роскошные императорские одежды? Ее лицо не было уродливым, но подлинно безликим, лицом серости. Исчезли тонкие штрихи грима, подчеркивающие скулы и овал лица, и где же теперь та притягательная смесь женственности и царственного достоинства, которая сводила его с ума? Неужели её блистательные туалеты, переливы шелка и камней, оказались искусным обманом, скрывающим пустоту?

Собственная слепота поразила Шэня. Он видел лишь то, что хотел видеть, точнее то, что ему позволяли. В ней не было ничего, что могло бы зацепить его взгляд. Шэнь невольно подумал, что уже несколько лет не видел без грима и свою сестру… И так ли уж неправ этот Хань, который относится к принцессе и Шэнь Гоцинь с нескрываемым равнодушием? Может, он просто умеет видеть потаённое?

Шэнь отвёл взгляд, чувствуя, как острое разочарование жжет его изнутри, ощутил легкое удушье от дыма благовоний, окутывавших зал, и тут Шэнь мельком заметил красавицу в траурном одеянии: яшмовое лицо богини Гуаньинь обрамляли тёмные волосы. Никогда и никому так не шёл траур, и вдруг Панжунь узнал в ней Сун Линьсинь. Она мелькнула рядом с Ван Мэй и его сестрой Шэнь Гоцинь, и он не мог не признать, что его сестрица, всегда гордившаяся своей красотой, рядом с Линьсинь выглядела как речной жемчуг рядом с драгоценной яшмой.

Он не мог оторвать от Линьсинь взгляда, пока она медленно шла мимо. Панжунь знал, что ему не следует смотреть на неё, но ничего не мог поделать с собой. Эти мгновения неожиданно пронизали его холодом и одновременно обожгли огнём. Он вспомнил, как легкомысленно обошелся с её чувствами, как пренебрег её любовью ради своих амбиций, и удивился себе.

Дочери покойного Чжао Вэйчана жались к колонам зала, низко опустив головы. Обвинение с генерала и его сына было снято, им самим разрешили вернуться в дом и похоронить родных