Чумной Лис - Ольга Михайлова

по третьему рангу. Тихо и быстро. Им даже было позволено присутствовать на похоронах принца. В принципе, это была милость, но, если раньше они занимали среди знатных семейств почётное место, теперь их едва замечали. Однако два молодых человека, Мао Юнцин и Ян Цзюнь, не отходили от них.

Вдруг раздался громкий женский крик, и бедняжка Шэнь Гоцинь, видимо, наступив себе на подол, упала в обморок. Толпа, до этого скорбно молчавшая, вздрогнула. На мгновение воцарился хаос: кто-то метнулся к упавшей, кто-то испуганно отшатнулся, а кто-то, казалось, просто застыл в оцепенении. Главный распорядитель церемонии, жрец Лян, чье лицо стало пепельным от напряжения, едва заметно кивнул своим помощникам. Двое слуг, ловко лавируя среди гостей, подбежали к Шэнь Гоцинь, бережно подхватили ее и унесли в другой зал. За ними последовали ее ближайшие родственницы, шепча успокаивающие слова и пытаясь привести ее в чувство.

Событие, случившееся в столь неподходящий момент, нарушило торжественность момента. Слухи тут же начали распространяться, шепотом, словно отголоски уже начавшегося бедствия. Кто-то говорил о духах, кто-то — о внезапной болезни, кто-то наглый — о беременности, а самые суеверные — о дурных предзнаменованиях. Но, несмотря на происшествие, церемония, хоть и с некоторой заминкой, продолжилась, слова молитв и скорбные песни вновь зазвучали в зале.

Участники траурной церемонии подходили к гробу принца по рангам: сначала император и ближайшие родственники, затем высшие сановники, далее чиновники по убыванию ранга. Каждый, подходя к гробу, совершал положенный ритуал поклонений, подношений и чтения молитвенных слов, и отходил, уступая место следующему. Подношения делились на шёлк, благовония, ритуальные предметы. Подношение делали двумя руками и медленными движениями, затем отходили на несколько шагов и снова кланялись.

Императором был объявлен годовой траур по сыну, жрец Лян назвал высчитанную придворными звездочетами дату похорон. На время траура запрещались музыка, танцы, пиры, посещение увеселительных заведений. Даже в быту следовало избегать ярких цветов, громких разговоров, смеха.

Когда толпа начала расходиться, Шэнь Панжунь поискал глазами Линьсинь. Он хотел сказать ей что-то, но не знал, что именно. Может быть, извинение, может быть, просьбу о прощении.

Но Сун Линьсинь уже ускользнула, оставив его наедине с непрощёнными ошибками и новыми, запутанными чувствами.

Ли Лунчжэнь вместе с младшим братом императора Ли Гуаном отошёл, поклонившись гробу, одним из последних. Долг требовал визита к императрице с соболезнованиями, также необходимо было поговорить об охране похоронной процессии и утешить императора.

Наконец, через несколько часов, Ли освободился. Он намеревался вернуться на службу и, с опаской глядя на сгущавшиеся тучи, приказал ехать в судебный магистрат. Ему повезло добраться до дождя, у дверей к нему присоединились Лю Бинь и Ци Цзинь Юэ.

— Правду ли говорят, господин Ли, что на отпевании принца, где запрещены грим и украшения, всплыла вся правда? — с любопытством поинтересовался Лю Бинь.

— Какая ещё правда? — искренне изумился Ли Лунчжэнь.

— Я же говорил тебе, Бинь: стоя в рядах людей первого ранга, можно многое не заметить у себя за спиной, — хмыкнул Ци и растолковал. — Говорят, что, увидев принцессу без прикрас, многие испугались. Кое-кто чуть в штаны не наделал, а кое-кто чуть в обморок не упал…

— Кто это наговорил вам такой вздор?

— Кто? Все — охранники, фрейлины и даже министры! — отмахнулся Ци. — Некоторые из придворных дам были просто обескуражены. Они ожидали увидеть ту, чье лицо будет ликом небесной девы, а увидели… стенку. И это, признаться, произвело эффект вспышки молнии в тёмной ночи.

— При чём тут внешность? — с досадой бросил Ли Лунчжэнь.

Он недовольно хмыкнул. Все больше тайн императорского двора вылезало наружу. Он прекрасно знал, что дочь императора привлекательной никогда не была, но женские ухищрения делали ее воплощением идеала красоты. Маскарад придумала мать принцессы, благородная супруга Вэй. Ее искусство грима, тщательно подобранных одежд было столь совершенно, что даже опытные евнухи, служившие во дворце не один десяток лет, не замечали истины. И только близкие, в числе которых был и Ли Лунчжэнь, знали, что лоб принцессы чудовищно низок, глаза сильно косят и одна нога на пару веней длиннее другой.

Но как быстро, однако, распространяются дурные сплетни! И кто разнёс, интересно? И эти двое сукиных детей, гляди, как спелись! Зовут друг друга по именам и дворцовые сплетни обсуждают, и это вместо того, чтобы делом заниматься! Бесит всё это!

— Вы хорошо себя чувствуете, господин Ли? — вежливо осведомился Лю Бинь, заметив, что начальник вспотел и тяжело дышит.

Глава судебного ведомства чувствовал себя плохо: виски сжимало, клонило в сон, он чуть не задохнулся от душных ароматов зала, от ненавистного запаха пачулей и сандала, да и услышанные новости шокировали. Кроме того, на грозу Ли всегда чувствовал головокружение, но он предпочёл не заострять на этом внимание. Но Лю Бинь уже помчался за чаем для начальника.

— Ты вернул всё по описи в дом Чжао? — ЛИ Лунчжэнь повернулся к Ци.

Ци Цзинь Юэ кивнул.

— Ещё вчера вечером мы с Бинем всё отнесли, и я успел поговорить с Чжао Юйнин и Чжао Лимяо.

— О тайнике в доме? Думаешь, они знают, где он?

— Тайник? — спросил Ци так, словно не понимал, о чём речь. — Про тайник они знают, конечно. А то, что мне пришлось оценивать, подлинно в доме для отвода глаз валялось, чтобы Цзэшинь не воровал на пьянки да девок. Но странно… — Лицо Золотой Луны помрачнело.

— Что странно-то? — не понял Ли Лунчжэнь. На его взгляд, кроме деяний чертового Лиса, всё было понятно и логично.

Ци Цзинь Юэ снова неторопливо растолковал.

— Странно, что они живы. В доме Вэня было казнено сорок восемь человек, даже парализованную тётку выволокли и зарубили. Лис безжалостен к врагам, не оставляя никого в живых. Так почему он не убил дочерей Чжао?

Тут Лю Бинь принёс чайник, вопрос завис в воздухе, и вместе с ним на юге обрисовалась белая молния, рассекшая небо. Тяжелые, цвета воронова крыла тучи давно наползали с юга, воздух стал густым и влажным. Первые раскаты грома прокатились по кровлям. Внезапно с оглушительным треском небеса разверзлись. Ливень обрушился на город, застучал по широким крышам павильонов, по глади дворцовых прудов, где карпы, потревоженные шумом, метались в мутной воде.

Молнии огненными клинками разрезали тьму, на мгновение освещая монументальные фигуры стражей у ворот и причудливые корни старых сосен, склонившихся под напором ветра. Во дворах вода собиралась в стремительные ручьи, унося с собой опавшие лепестки цветов и мелкие листья. Ветер вырывал крепления с траурных белых знамён, болтая их во все стороны.

— Ну, ты накаркал, чэнъюй[1]…— проскрипел Ли Лунчжэнь,