Шпионская леска - Лен Дейтон

На мое счастье, беседу с Дронтом прервал какой-то господин, который решил выяснить, не журналист ли я. Дронт, улыбнувшись, ретировался. Новый собеседник, полноватый и невысокий, носил бородку, которую принято называть вандейковской, но на его лице она вызывала ассоциации исключительно с Мефистофелем. Я ответил, что не имею к пишущей братии никакого отношения, и господин с бородкой расплылся в милой улыбке. Он обратил мое внимание на картину, висевшую на стене, — некое претенциозное нагромождение ярких цветных пятен.

— Вам нравится эта работа? — спросил он.

— Простите, а что это?

— Современное искусство, — произнес он покровительственным тоном. — Вы знаете, что такое современное искусство?

— Знаю. Современное искусство зародилось в тот момент, когда художники перестали заглядываться на девушек.

— Да? — недовольно хмыкнул он. — Может быть, вы еще скажете, что это культурный большевизм?

Я смутился: гитлеровская пропаганда навешивала ярлык «культурного большевизма» на все, что не вписывалось в рамки официального квазиреалистического искусства.

— Пожалуй, мне нравится эта картина, — поспешил я исправить положение. — Простите, вы — художник?

— Андраш Сколик! — Мой новый знакомый щелкнул каблуками и отвесил легкий поклон. — Я композитор. Пишу венскую музыку.

— Вальсы?

— Вальсы?! Да что вы! Я пишу настоящую музыку.

— Ах, вот как, — проговорил я, успев при этом схватить с подноса проплывавшего мимо официанта бокал шампанского.

— Только, пожалуйста, не думайте, что я сочиняю всякие дурацкие песенки типа: «Ах, веселые ребята в Зальцкаммергуте»!

— Я и не думаю.

— Мы, австрийцы, — смешной народ. Вечно все преувеличиваем до смешного.

— Разве?

— Конечно, конечно. Мы давно стали посмешищем в глазах иностранцев. Наши национальные костюмы комичны, кухня — отвратительна, наш вариант немецкого языка никому, кроме нас, не понятен; что уж говорить о нашей бюрократии — это просто притча во языцех! Более того, даже климат, даже сам ландшафт в этой стране — сплошной абсурд. Горы и снег! Терпеть не могу я все это! Да и вообще, спросите первого встречного иностранца, кого из великих австрийцев он знает, что он вам ответит?

— Полагаю, он назовет Моцарта… — сказал я.

Увы, эти слова лишь подлили масла в огонь.

— Не надо говорить мне о Моцарте! Проклятая страна находится в кабале у этого идола! Все наши музыканты — просто рабы моцартовской музыки, этих давным-давно устаревших аккордов двухсотлетней давности! Трам-там-там, пам-пам-пам! Я ненавижу Моцарта!

— Неужели?! Я, грешным делом, думал, что Моцарта любят все…

— Это англичане от него без ума. Безжизненная музыка восемнадцатого века как нельзя лучше подходит к их холодному темпераменту.

— Что ж, возможно, вы правы, — проговорил я, отчаявшись в чем-либо угодить собеседнику.

— Мертвые композиторы! У нас обожают мертвых композиторов! Пока Моцарт был жив — его обожали слуги, заметьте, именно слуги. Это, конечно, рангом повыше, чем повара, но даже на камердинера не тянет.

— Я все-таки не верю, что можно ненавидеть Моцарта. Неужели вы серьезно?

— Трам-там-там, пам-пам-пам!

— Позвольте, — сказал я, — но ведь в музыке Моцарта столько глубины, столько блеска…

— Чушь! — перебил меня Сколик. — Этот глупый мальчишка уйму времени тратил на немецкие оперы — ничтожную кукольную музыку! Неужели он не понимал, что будущее — за оперой итальянской! Вы только послушайте «Травиату»! Какая страсть… человеческие чувства выражены так гениально, как крошке Моцарту и не снилось!

— Андраш! — послышался голос из другого конца зала. — Может, хватит на сегодня спорить?

Сердитый музыкант влил в себя последние капли шампанского и, откланявшись, отошел.

Я осмотрелся по сторонам. Мне показалось, что гости чего-то ждут. Но — чего?

Потягивая шампанское из своего бокала, я продолжал изучать обстановку. Судя по всему, в комнате недавно была сделана перестановка — более темные прямоугольники на обоях говорили о том, что еще недавно здесь висели картины большего размера. Мебели тут было совсем немного, но каждый предмет мог считаться настоящим произведением искусства. Мое внимание привлекли стоявшие в углу три изящнейших стула, выполненные в стиле венских провозвестников модерна; над ними висели две замечательные работы кисти Шиле. Наверное, Штайгер заметил, что я с восторгом рассматриваю его шедевры. Он подошел ко мне с бутылкой шампанского в руках, наполнил мой бокал и, улыбнувшись, произнес:

— Надеюсь, Андраш не очень утомил вас. — Кажется, он больше не обижался на меня за то, что я явился без предупреждения.

— Да что вы — я узнал много интересного.

— Вы приехали по дипломатическому паспорту? Или теперь лондонский Центр предпочитает посылать на задания людей менее значительных? — В его тоне сквозила неприкрытая ирония, и хотя Штайгер был моложе меня лет на десять, он мог позволить себе разговаривать в таком тоне: здесь, в Вене, он был бароном Штайгером, в Зальцбурге — герром Хоффманом, в других местах — еще Бог знает кем. Кто я по сравнению с ним? — Не обижайтесь на Андраша, — продолжил Штайгер. — Его сегодня постигло глубокое разочарование. Понимаете, человек на протяжении десяти лет добивался исполнения своего струнного квартета. И вот нынче вечером долгожданный концерт состоялся. Собрались все почитатели, но, увы, этого оказалось недостаточно — зал был практически пуст. Но самое страшное не это — мне кажется, сам Андраш наконец понял, что он — никудышный композитор.

— Бедный Андраш, — посочувствовал я.

— Его родители — хозяева знаменитой кондитерской Сколиков. Слыхали о такой? Каждый день после обеденного перерыва у дверей этого заведения выстраивается целая очередь из старушек, мечтающих насладиться несравненным маковым струделем от Сколиков. Съесть такой струдель — настоящее блаженство. Надеюсь, сладости помогут бедняге Андрашу обрести уверенность в своих силах.

— Вы думаете, он в этом нуждается?

— Еще бы! Завтра ему предстоит встреча с музыкальными критиками. Ах, венские критики… Они кого угодно загрызут насмерть!

— Карл! — раздался женский голос. К Штайгеру подошла миниатюрная остроносая особа. Судя по всему, жена. — Карл, пришла Анна Клара. — Она взяла мужа под руку. Не знаю, подозревала ли эта женщина о том, что у Штайгера есть и совсем другая жизнь. Может быть, она поняла, что я — вестник из той, другой жизни…

Штайгер расплылся в улыбке:

— Правда? Великолепно!

Чуть позже я увидел,