Шпионская леска - Лен Дейтон

что он действительно придавал огромное значение визиту этой дамы. Штайгер огляделся по сторонам, как бы ища подтверждения, что обстановка его жилища не разочарует гостью. Увы, один предмет в интерьере явно не вписывался в общий ансамбль — это был я. На какое-то мгновение мне даже показалось, что гостеприимный хозяин сейчас затолкает меня в шкаф, но Штайгер, однако, смирился с моим присутствием и, чуть виновато взглянув на жену, произнес:

— Это герр доктор Сэмсон. Когда гости разойдутся, мы должны решить одно дело.

Жена Штайгера, осмотрев меня с ног до головы, саркастически улыбнулась. Она прекрасно понимала, что я никакой не доктор. Настоящего доктора назвали бы, вероятно, бароном, а настоящего барона — принцем. Такие уж в Австрии нравы! Она не ответила на мою улыбку, тем самым показывая, что оставляет за мужем полное право решать, с кем ему иметь дело. Она не обязана любезничать с его «деловыми партнерами».

— Анна Клара идет, — повторила она.

Теперь я понял: все ждали именно этого — прибытия почетного гостя, вернее гостьи. Это была знаменитая певица, сопрано. Она только что допела свою партию в опере и теперь наносит визит Штайгерам. Собравшиеся замерли от восторга… Анна Клара царственным жестом поправила высокую прическу, в которой сверкали жемчуга, и направилась к середине зала. Я заметил, что макияжа на ее лице многовато, впрочем, для певицы, только что находившейся на оперной сцене, это вполне нормально.

В сопровождении хозяина Анна Клара стала обходить выстроившихся в ряд гостей, подобно генералу, принимающему парад. Штайгер представлял примадонне собравшихся: доктор и фрау доктор, его жена, жена видного чиновника, коммерции советника, фрау коммерциальрат — сделала Анне Кларе книксен; хофрат, советник двора давным-давно умершего последнего австрийского императора, поцеловал ей руку. Каждого из гостей певица одаривала любезностями, особенно Андраша Сколика, о струнном квартете которого она много слышала, хотя так и не смогла посетить концерт. После краткой беседы с Анной Кларой Сколик просиял. Еще бы: сама примадонна лестно отозвалась о его музыке! Наверное, этот разговор отчасти заменил ему родительский струдель…

Визит был, если можно так выразиться, краткосрочным: выпив бокал шампанского, Анна Клара удалилась. Вскоре после ее ухода стали расходиться по домам и гости.

Около полуночи мы с Карлом Штайгером смогли наконец уединиться в его кабинете на первом этаже. Все венские куранты дружно возвещали наступление нового дня. В комнате стоял тошнотворный запах лака, и Штайгер, несмотря на холод, приоткрыл форточку. Потом он отодвинул в сторону кипу нераспечатанных писем, загораживавших циферблат старинных настольных часов, взглянул на свой наручный хронометр и, довольный тем, что и те и другие часы показывают точное время, улыбнулся… Затем он пододвинул к краю письменного стола разложенные на нем книги и бумаги и опустился в кресло. Лампа под зеленым абажуром освещала розовые листы промокательной бумаги, в кабинете царила атмосфера спокойствия и умиротворенности…

— Что случилось? — спросил Штайгер.

— Он мне не достался, — ответил я. Я не собирался обсуждать с ним гибель Джонсона и возможную причастность к ней Теркетла.

— Простите, что вам не досталось?

Я вынул из кармана пиджака бумажник, извлек из него цветную фотографию конверта и положил ее прямо под лампу.

— Вот эта штуковина. Она мне не досталась.

Штайгер встал, переложил кипу бумаг в шкаф, вернулся к столу и склонился над фото. Затем, ничего не говоря, придвинул к себе кипу нераспечатанных писем, лежавших возле старинных часов. Быстрым движением руки он вытащил из нее пакет с красивыми цветными штемпелями. Это была небольшого размера бандероль, прошитая для надежности по краям металлическими скрепками. Штайгер надорвал пакет и вытряхнул на стол его содержимое.

На листы розовой промокашки упал голубой конверт с парагвайскими штемпелями и марками «Цеппелинпост»: тот самый конверт, который был изображен на лежавшей рядом фотографии из каталога!

— Зато мне он достался, — улыбнулся Штайгер.

— Так это я у вас должен спросить, что случилось? — сказал я, глядя на злосчастный конверт, доставивший мне столько хлопот; наверное, причиной страшной смерти миляги Джонсона был тоже он… Я повертел его в руках: платить такую цену за какой-то клочок бумаги — все это не укладывалось у меня в голове.

— Я и сам толком ничего не понял, — вздохнул Штайгер. — Но, знаете ли, кое-что можно прочесть между строк… В общем, мне показалось, что американцы подослали кого-то на аукцион, чтобы отбить у нас конверт. Пришлось связаться с одним моим старым приятелем — марочным дилером — и упросить его купить конверт во что бы то ни стало.

— Это он называл цену по телефону?

— Да. Иначе бы мы опоздали.

— Вы обманули настоящего покупателя, нарушили все правила…

— Что поделаешь. У нас не было другого выхода. Я и подумать не мог, что американцы встрянут в это дело, иначе дал бы вам гораздо больше денег. Но что теперь расстраиваться — все обошлось. У нас было задание раздобыть конверт — мы его раздобыли. — Он взял конверт и посмотрел его на свет.

— Там что-то есть?

— Обычно филателисты вставляют в старые конверты какие-нибудь жесткие вкладыши — например, визитные карточки давно умерших дилеров… — С этими словами Штайгер достал из верхнего ящика стола изящный ножик для вскрытия писем. — Как вам, должно быть, известно, лучшие экземпляры, представленные на зальцбургском аукционе, принадлежат к коллекции, собранной в тридцатых годах нашего столетия знаменитым дельцом в области авиапочты венгром Золтаном Сареком. В 1935 году он издал известный справочник по авиапочте. Увы, коллекции Сарека больше не существует! — закончил Штайгер на патетической ноте.

Он решительным движением переложил конверт в левую руку, нож взял в правую и, к моему изумлению, хладнокровно разрезал драгоценный парагвайский конверт.

Мне неоднократно доводилось быть свидетелем того, какой благоговейный трепет вызывают подобные коллекционные экземпляры у настоящих филателистов, к коим я относил и Штайгера. С точки зрения коллекционера, он совершил сейчас самый настоящий акт вандализма.

Но самое удивительное было не это. Из конверта на стол выпали две фотографии паспортного формата. Снимки, судя по всему, были сделаны недавно, но люди, изображенные на них, заметно постарели с тех пор, как я видел их в последний раз. Фотографии блеклые и нерезкие, отпечатанные на некачественной сероватой бумаге, какая производится в странах, не обладающих большими запасами серебра. Штайгер