Черная карусель братьев Человековых - Лев Брусилов

– Пехотнокапитанская длинная, там куды?

– Особняк купца Захарьина…

– Так тебе в сыскную? – На этот раз возница развернулся и поглядел красными глазами на седока, долго, оценивающе, на костюм, на парусиновые штиблеты.

– Да, в сыскную! – кивнул Протопопов.

– А зачем тебе туды?

Этот вопрос почти вывел его превосходительство из себя, и он вспомнил, что когда-то был генералом, и не каким-то салонным, а настоящим – боевым.

– Какое твое собачье дело? – прогремел он из-под фордека. – Ты правь, куда тебе сказали, и помалкивай.

– Слушаюсь, вашество, сейчас доставим, в лучшем виде, не извольте сомневаться, – проговорил извозчик виновато. У Протопопова даже закралось подозрение, а не признал ли тот в нем губернатора. Но спустя мгновение понял – не признал. «Громкие слова, уверенная речь и пренебрежение в голосе, вот что нужно для общения с простым человеком», – сделал для себя первый вывод Петр Михайлович. Сказать по правде, он все это знал, но очень и очень давно.

И снова понял могучую силу, которую заключают в себе мундир, эполеты, золотые галуны, витые аксельбанты. Вот чему все поклоняются, вот чему они улыбаются да кланяются и смотрят. А лишишься всего этого, и нет тебя, точно стерли, как дежурный гимназист стирает мокрой тряпкой с доски нарисованную кем-то веселую рожицу.

Остановились возле вычурного особняка Захарьина, Петр Михайлович сунул в подставленную извозчиком ладонь гривенник.

– Это много, – проговорил тот, не пряча монету. – Пятака хватит.

– Бери! – махнул рукой губернатор, он бы дал и пятак, но не было у него.

Глава 25

Просьба

Когда губернатор вошел в кабинет начальника сыскной, ни Фома Фомич, ни Кочкин сразу его не узнали.

– Это кто такой? Это что еще за шутки? – громко спросил фон Шпинне и строго посмотрел на дежурного. Дежурный виновато пожал плечами, мол, я здесь ни при чем. Кочкин, готовый к любой неожиданности, вскочил с дивана и сделал несколько шагов в сторону вошедшего.

Тот сдвинул свой картуз на затылок.

– Что, Фома Фомич, не признали? – сказал громко и заливисто рассмеялся.

– Ваше превосходительство? – вглядываясь в лицо гостя, с сомнением проговорил начальник сыскной.

– Собственной персоной! – кивнул тот. – А вы, вижу, не ожидали такого, да? Обвел я вас вокруг пальца, тоже, знаете ли, умеем… Не лаптем щи хлебаем.

Надо заметить, что когда губернатор подъехал к сыскной, настроение было так себе, но, войдя в кабинет начальника сыскной и увидев, как на него отреагировали и сам фон Шпинне, и его помощник, несколько воспрянул духом.

Фон Шпинне, в свою очередь, был озадачен таким появлением губернатора, это переодевание насторожило его. Он спрашивал себя: «А зачем понадобилось это преображение? Просто подурачиться или есть здесь какой-то смысл?» Нет, «подурачиться» он сразу же отметал, не тот человек Протопопов, чтобы впадать в детство. Однако гадать и предполагать начальник сыскной не стал.

– Хочу поговорить с вами, Фома Фомич, наедине, если это возможно, – сказал Протопопов и без приглашения уселся на ситцевый диванчик.

Полковник кивнул и жестом отослал дежурного, а Кочкину сказал следующее:

– Будь где-нибудь поблизости, можешь понадобиться.

Когда за ними закрылась дверь, Фома Фомич сел за свой стол, отложил в сторону бумаги, поправил их, чтобы лежали ровно, и перевел взгляд на губернатора, который все еще продолжал пребывать в хорошем расположении духа.

– Должен вам сказать, ваше превосходительство, вы меня удивили, никогда бы не подумал, что вы можете так перевоплотиться. Если бы я встретил вас в таком виде на улице, то нипочем бы не узнал.

Начальник сыскной говорил это вполне искренне, однако понимал, что измениться Протопопову помогло не особое дарование к перевоплощениям, а тот факт, что полковник никогда не видел его в гражданском платье.

– Вы, наверное, теряетесь в догадках, почему я явился к вам в таком виде? – лукаво глядя на фон Шпинне, спросил его превосходительство.

– Да, теряюсь, – кивнул начальник сыскной; ему не хотелось возражать, да и не было в этом никакого смысла.

– Дело вот в чем, – губернатор снял картуз, положил его рядом с собой на диван, а сам пересел на стоящий возле стола стул. – Вы же знаете, следователь Сверчков, – фамилию Анисима Федоровича его превосходительство произнес с таким выражением лица, будто само это упоминание причиняло ему боль, – выдвинул версию, что полицмейстера убили из-за золотых зубов. Да, вы в курсе. Так вот, признаюсь вам честно, я тоже, грешным делом, в эту версию верил. Она объясняла пропажу головы, и потом, очень не хотелось соглашаться с шефом жандармов насчет политического убийства. Меня коробило от одной только мысли, что у нас здесь, в тихом, беззлобном городе, завелись какие-то революционеры, я не хотел даже думать об этом. Скорее всего, поэтому и совершил одну большую ошибку… – Губернатор замолчал, выжидательно глядя на фон Шпинне. Он, и это было понятно по взгляду, ждал вопроса от полковника, и, чтобы не разочаровывать, Фома Фомич его задал:

– Какую ошибку вы совершили? Я надеюсь, вы можете мне об этом рассказать?

– Конечно, могу, ведь именно за этим я сюда и пришел. – Губернатор сделал паузу, собрался с духом и продолжил: – Думаю, что непростительную, мне это все аукнется, надеюсь, что не громко, а там кто это ведает…

– Ваше превосходительство, – начальник сыскной был предупредителен, но настойчив. – Не будем с вами толочь воду в ступе, что случилось?

Губернатор тяжело, как и следовало в подобной ситуации, вздохнул и принялся рассказывать:

– Сверчков пришел ко мне буквально на днях и доложил, что золотые протезы найдены, что их опознали, опознал зубной врач полицмейстера, это меня, надо сказать, убедило. Да и не мое это дело – проверять…

– Соглашусь с вами, – кивнул начальник сыскной.

– Так вот, потом следователь – он, кстати, мне протезы показывал – рассказал, что вышел на след тех, кто сдал зубы в ломбард, а значит, со дня на день они будут пойманы. И если это не они убили Свища, то наверняка знают кто.

Начальник сыскной слушал молча, вопросов не задавал. Он наконец понял, зачем губернатору понадобилось это переодевание: Протопопов не хочет, чтобы кто-то знал, что он приходил в сыскную полицию. Это, конечно, все наивно, кому знать положено, тот и так знает. А его превосходительство тем временем продолжал:

– Ну, я – и меня можно понять – обрадовался этим новостям, потому как министерство уже теребит, интересуется, как идет расследование, вот я и не удержался… – Губернатор уронил голову, посидел несколько мгновений так, потом поднял ее и, глядя в глаза фон Шпинне, проговорил: –