Черная карусель братьев Человековых - Лев Брусилов

– Я в полиции? – Прачка раскашлялась и постучала себя по груди. Уж чего-чего, а этого она ну никак не ожидала.

– Да, ты в полиции, в сыскной полиции.

– Но… – Она не находила слов, только таращила глаза, оглядывалась на Кочкина, мол, обманули, заманили.

– Сейчас я тебе все объясню, – проговорил полковник. – Место, куда ты попала, место страшное, вроде как предбанник ада, еще шаг – и ты в геенне огненной…

Прачка снова закашляла, лицо ее потемнело, она ничего не понимала, тужилась понять, но не получалось, а сидящий за столом продолжал:

– Выбраться отсюда непросто, надо постараться…

– Да я… – она приложила руки к груди, – да я вам все тут перестираю и денег не возьму ни копейки… вот вам… – уже подняла щепоть ко лбу, но застыла, подумала: а допустимо ли в таком месте креститься? Опустила руку.

– Ничего нам стирать не надо, – проговорил начальник сыскной. – Нам от тебя другое нужно… – Это было сказано с каким-то зловещим присвистом.

– Чего другое? – с ужасом в глазах спросила прачка. Ей ничего на ум не приходило, кроме того самого. О чем не говорят, но о чем со страхом думают. – Я, ваше высокоблагородие, – начала она с дрожью в голосе, – хотя и прачка, всякое обо мне думать можно, но женщина честная, я ничем таким не занимаюсь, я, ежели знать хотите, вообще замуж собираюсь, а ухажер мой силищи неимоверной, он человека напополам сломать может, если обозлится… – Когда прачка это говорила, все время озиралась на Кочкина, будто если что-то в этой комнате и угрожает ее чести, то эта угроза исходит только от него.

Сыщики молча ее слушали, начальник улыбался, а Кочкин мрачно кивал. Они подождали, пока она закончит свои излияния, и только после этого Фома Фомич спросил:

– Ухажера как зовут?

– Не скажу! – пробормотала прачка и для пущей убедительности поджала губы.

– Почему?

– У нас с ним еще ничего не сладилось, может, и не сладится, а вы понапрасну человека тормошить будете, мне потом как ему в глаза глядеть?

– А может, нет у тебя, Капитолина, никакого ухажера? – Улыбка не сходила с лица фон Шпинне, но вопросы он задавал жестокие, да и в голосе звучали металлические нотки.

Прачка ничего не ответила, только набычилась и опустила голову. А начальник сыскной продолжал:

– Сейчас я задам тебе несколько вопросов, а ты мне на них ответишь, и от этого будет зависеть твоя дальнейшая судьба – сможешь ты отсюда выйти или останешься здесь навсегда. Тебе понятно?

– Вопросы? – удивилась Капитолина. – Какие вопросы?

– Судьбоносные, – зло проговорил Кочкин.

Прачка от неожиданности вздрогнула, она не ожидала, что стоящий за ее спиной человек подаст голос.

– Спрашивайте, все, что знаю, все скажу…

– Тебе знаком… – начальник сыскной сунул руку в карман и вынул сложенный вчетверо листок бумаги, развернул его, пробежал глазами: – Одинцов Кирьян?

– Кто? – заморгала прачка. – Какой еще Одинцов?

– Кучер убитого полицмейстера! – подсказал фон Шпинне.

– А, вот вы о ком, ну, я его фамилию не знаю…

– Так он тебе знаком?

– Ну, как знаком, видела я его. Он, гадость такая, слухи про меня нехорошие пускал…

– Какие слухи?

– Да будто бы мы с ним живем вместе, будто бы я у него в полюбовницах хожу…

– А это разве не так? – удивленно вскинул брови полковник.

– Нет! – фыркнула и замахала руками прачка. – Да я с ним… Нет!

Начальник сыскной какое-то время молчал, о чем-то думал и следующий свой вопрос задал, что называется, навскидку, он не ожидал ответа, тем более услышанного.

– Говорят, пропал этот кучер куда-то, ты, случайно, не знаешь куда?

– Да никуда он не пропадал, – проговорила прачка. – Он сейчас в доме вдовы полицмейстера живет…

– Что, в самом доме?

– Нет, конечно, кто его, замухрышку, в дом пустит? В сторожке, которая за домом стоит.

Это было неожиданно. Фома Фомич несколько даже оторопел, они переглянулись с Кочкиным, и начальник сыскной продолжил:

– Что же это получается, вдовы нет дома, а у нее там какой-то бывший кучер живет? Кто его туда пустил?

– Ну как это вдовы нет дома? Дома она, только на людях не показывается, прячется.

– От кого прячется?

– Ну, этого я уже не знаю, может быть, от того, кто Зотика Ефимовича убил.

– Ты сама вдову видела или это тебе кухарка рассказала?

– Кухарка расскажет, ага! От нее порой слова не услышишь, молчунья, точно в затворе живет. А вдову я сама видела, правда издали; когда я за бельем приходила, она в окно выглядывала. Прошлые разы узлы всегда во дворе лежали, а в последний раз кухарка их за ворота вынесла. Ну, чтобы я еще чего не увидала…

– Ты кому-нибудь про это рассказывала?

– Про что про это? – сделала непонимающие глаза прачка.

– Про вдову, про кучера, что живет в сторожке…

– Нет! Я про нанимателей своих – никогда никому, такое правило, за это меня и ценят, знают, что через меня никто ничего не узнает.

Улыбка начальника сыскной стала еще шире.

– А нам все взяла и рассказала, как же так?

– Ну, вы – это другое дело, вам попробуй не расскажи. А мне, скажу правду, еще пожить охота…

– Поживешь еще, ты нас совсем уж в душегубы не записывай, – сказал успокоительно Фома Фомич. – А вот скажи мне, Капитолина, кухарка вдовы тебя о чем-нибудь просила?

– Просила!

– О чем?

– Ну как, грязное белье забрать, выстирать, высушить, выгладить и назад вернуть.

– А кроме этого?

Прачка задумалась, забегала глазами из стороны в сторону, вспоминала. Если говорить честно, вспоминать ей было нечего, ни о чем, кроме стирки, ее не просили. Но она понимала, может быть, даже не умом, а каким-то внутренним чутьем, что этим людям нужно показать старание, показать готовность, хотя бы изобразить задумчивость.

– Нет! Ни о чем другом меня не просили, – в итоге сказала она.

– А может быть, когда ты приезжала за бельем в последний раз, ну, когда узлы стояли за воротами, ты видела небольшой мешок из рогожи, с бурым пятном на боку? Или, может быть, кухарка вела себя как-то необычно?

Капитолина задумалась. И на этот раз, нужно сказать, по-настоящему. Припомнила и тот день, и узлы, и лицо кухарки. Ну да, конечно, стряпуха вела себя необычно.

– Так кухарка в тот раз помогла мне узлы в пролетку загрузить. А вот о мешке ничего припомнить не могу, хотя там у них у ворот всегда какой-нибудь сор стоит, мусорщика ждет – тоже мешки, но мешки большие. Но я ничего об этом сказать не могу, потому как не видела, а пустословить – это не в моей