Черная карусель братьев Человековых - Лев Брусилов

Доложил туда, – ткнул пальцем в потолок, – что убийство, можно сказать, раскрыто, что вышли на след злодеев и через день-другой они будут пойманы. Не успел я отправить, так сказать, реляцию, а тут, – он вздохнул, – нашлась отрезанная голова полицмейстера. Зубы все на месте, никто их не вырывал, в ломбард не сдавал. Вот такая, Фома Фомич, неприятность. Я с себя вину не снимаю, признаю, поторопился, с вами вот не поговорил, не посоветовался… А теперь даже не знаю, что делать. Выгляжу в глазах начальства полным дураком. Оправдываться, говорить, что меня, дескать, обманули, я не хочу, да это и не поможет. Что делать, не знаю, в голове полный сумбур и хаос, вот к вам пришел, может быть, вы мне что-нибудь присоветуете, подскажете. Может быть, можно будет как-то из этого непростого положения выкрутиться? – Петр Михайлович с надеждой заглянул в глаза начальника сыскной. Он с дико бьющимся сердцем ожидал, что скажет полковник. Так преступник в суде ожидает приговора.

– А вы когда отправили письмо? – спросил Фома Фомич.

– Да вот на днях, нужно будет глянуть по записям у секретаря.

– Вы отправили обычной почтой?

– Да.

– Почему обычной?

– Даже не знаю, были какие-то сомнения, неуверенность, что ли, словом, что-то придержало меня воспользоваться фельдъегерской службой.

– Если это так, то, думаю, вам можно помочь, – проговорил с уверенностью в голосе начальник сыскной.

– Да? – не сказал, воскликнул губернатор. – Но почему вы в этом уверены?

– Я знаю, как работает наша почта, и предполагаю, что ваше письмо еще в Татаяре. Ведь, как я понял, то было простое письмо, без всяких пометок «Срочно!», да?

– Да! – кивнул Протопопов.

– Такие письма отправляют не сразу, копят. Некоторые доставляют из уездов и даже волостей, а для этого нужно время.

– И что же нам делать? – почти плаксиво, но с надеждой в голосе поинтересовался губернатор.

– Поехать к почтмейстеру, объяснить ему все, изъять письмо и уничтожить.

– Вы мой спаситель! – тихо проговорил губернатор.

– Не торопитесь называть меня спасителем, – бросил начальник сыскной. – Мы еще не нашли и не изъяли письмо, а вдруг я ошибся и его уже отправили?

Уже было воспрявший духом Протопопов снова скис.

– И как быть? – плаксиво поинтересовался губернатор.

Фома Фомич нажал кнопку электрического звонка и велел дежурному позвать Кочкина. Когда тот явился, полковник кратко, по-армейски, поставил перед ним задачу.

– Как оно выглядит, это письмо? – спросил чиновник особых поручений.

Полковник переправил вопрос своего помощника губернатору. Тот все объяснил.

– Думаю, что почтмейстеру нужно будет написать пару строк вашей рукой и поставить вашу подпись, – сказал фон Шпинне. Пододвинул губернатору листок бумаги и чернильницу с ручкой. – Это ускорит дело.

– А что писать? – спросил Протопопов, проявляя какую-то просто чудовищную несообразительность.

– Напишите, что податель сего должен отыскать ваше письмо и изъять его, если оно, конечно, еще не отправлено.

Кочкин все сделал безукоризненно, съездил на почту, предъявил там записку губернатора, отыскал письмо и изъял его. Надо заметить, что если бы губернатор замешкался с визитом в сыскную или отложил бы этот визит, скажем, на завтра, то его доклад ушел бы в столицу, потому что вся губернская корреспонденция была собрана и почтовая карета готовилась выехать к послеобеденному поезду.

Словом, все сложилось как нельзя лучше. Губернатор, получив письмо, радостно его сжег и после какое-то время пребывал эйфории.

А покидал его превосходительство сыскную полицию, уже колеблясь между двумя чувствами. С одной стороны, радость, что к нему вернулась возможность дышать полной грудью, а вот с другой стороны… С другой стороны, губернатор испытывал какую-то противную, щемящую сердце тревогу. Недовольство собой. Ему казалось – а ведь все было так просто! Поехать к почтмейстеру и даже без каких-либо объяснений забрать свое письмо. Почему же он сам до этого не додумался? Это что же получается, начальник сыскной полиции умнее его? Да нет, если бы это было так, то фон Шпинне был бы губернатором, а он, Петр Михайлович Протопопов, начальником сыскной. Подобные мысли успокаивали, подавляли тревогу, но полностью от нее не освобождали.

Губернатор продолжал в мыслях хвалить себя. «Все-таки это я хорошо придумал – переодеться и под видом простого обывателя явиться в сыскную, очень хорошо!» Петр Михайлович не мог себе объяснить пользу от этого переодевания, но настойчиво убеждал себя в том, что она есть. Хотя бы даже в том, что он теперь знает, как, если случится, проводить ревизии…

Глава 26

Терзания следователя Сверчкова

Мы забыли об Анисиме Федоровиче, об этом достойном служителе Фемиды. Что же произошло с ним после того, как случились эти неприятные события, после того, как он попал в опалу к самому губернатору? После того, как его профессиональные качества были поставлены под сомнение не только обывателями, эти сомневаются всегда и во всем, но и чиновниками окружного суда?

Казалось бы, после подобных событий что остается человеку? Уныние, на этой почве пьянство, за пьянством, и мы все об этом знаем, следует душевный распад. Подобного ожидали и от Сверчкова, казалось, еще чуть-чуть – и следователь покатится с горки относительного благополучия и твердого положения в судебных кругах вниз, туда, где нет просвета, где небо постоянно затянуто плотными безрадостными тучами, где беспробудное пьянство, унылый путь от трактира к трактиру.

Но Анисим Федорович был не таков, его не сломили эти невзгоды, горькую он не запил, да, собственно, никогда ее не жаловал, а раз так, не стоит и начинать. От расследования смерти полицмейстера его, что удивительно, не отстранили, он, со своей стороны, руки опускать не стал. Казалось даже, что неудача, назовем это так, с золотыми зубами Свища его подхлестнула к еще большему усердию.

Конечно, далось это ему нелегко. Поначалу он даже впал в некое близкое к беснованию состояние. Наотрез отказывался признавать, что найденная голова принадлежит полицмейстеру.

– Этого быть не может! – заявлял он. – Это голова не Свища, это голова какого-то другого человека, похожего – да, но не полицмейстера! Я ведь его хорошо знал, а тут и нос не тот, и брови жидкие, да вообще… Ее специально подбросили, чтобы запутать следствие!

Сверчкову казалось, что он на верном пути и очень близко подобрался к злодеям, так близко, что они почувствовали на своих затылках его дыхание и решили сбить со следа. Столкнуть с торного пути в трясину сомнений! Он ходил к доктору Викентьеву, требовал предъявить ему голову. Когда его пустили в мертвецкую и выставили улику, он долго смотрел на нее, отходил подальше, к самой стене, подходил ближе, зажав нос, приближался почти вплотную. Хмыкал, злился,