Зарубежный детектив 2026-14. Компиляция. Книги 1-11 - Брин Гринвуд

– «Постскриптум». То, что прибавляется в конце…

Садик сердито хмыкнул.

– Как же тебе удалось сбежать? – спросил Нестор с проблеском обожания во взгляде. – Она нас заперла и ничего не рассказывала.

– И я не стану рассказывать, потому что совершила ужасную ошибку, о которой жалею. Я думала, что смогу привести помощь, но поступила безответственно. Вы понимаете?

Оба мальчика неуверенно прищурились на меня.

– Я серьезно. Никогда не пытайтесь совершить что-нибудь подобное. Я могла погибнуть в лесу. Мы так далеко от ближайшего города, что раньше сдохнешь, чем доберешься туда. – Меня коробило оттого, что приходится читать подопечным эту лекцию, упрочивая идею, что отсюда не сбежишь, но еще больше я беспокоилась, как бы они сами не решились на авантюру. Даже если бы Исабель не убила меня, я определенно протянула бы ноги, не отыщи меня Эйден.

– Действительно очень далеко? – спросил Садик.

– Очень.

– Я рад, что ты вернулась, – сказал Нестор. – Жаль, что не удалось сбежать, но я рад тебя видеть.

– Как и я тебя. – Я тоже жалела, что не смогла сбежать, но, если выбирать между смертью в лесу от холода и заключением в доме вместе с Нестором и Садиком, последнее все же лучше. – Ну ладно, давайте почитаем.

– Можно мне? Я сам почитаю. – Нестор побежал в свою комнату и принес книгу, сел за парту и начал читать вслух:

Это был молодой человек лет восемнадцати – двадцати, высокий, стройный, с красивыми темными глазами и черными как смоль волосами; весь его облик дышал спокойствием и особой решимостью, присущей людям, привыкшим с самого детства сражаться с опасностью.

– Ах, это вы, Дантес? – воскликнул человек в лодке. – Что случилось и откуда это уныние на вашем судне?

– Большая беда, М. Моррель, – ответил молодой человек, – большая беда, особенно для меня! Возле Чивитавеккьи мы потеряли нашего храброго капитана Леклера[23].

– «М.» – это не буква, а сокращение слова monsieur, что по-французски значит señor, – вмешалась я.

Нестор продолжил:

– А груз? – быстро осведомился судовладелец.

– Доставлен в целости, месье Моррель; и я полагаю, в этом отношении вы будете довольны. Но бедный капитан Леклер…

– Что с ним случилось? – поинтересовался судовладелец с заметным облегчением. – Что случилось с нашим славным капитаном?

– Он умер.

– Упал за борт?

– Нет, месье. Скончался в страшных мучениях от мозговой лихорадки.

Вот так запросто мы вернулись к прежнему распорядку дня: уроки, игры, приемы пищи, гимнастика. Все дни мы проводили вместе, пока нас не начинало тошнить друг от друга. Иногда во время уроков, когда мальчики тихо занимались, я брела по коридору в ванную Мину. Там я стояла, глядя в окно, которое забрали новой решеткой, прикрепив ее шурупами с круглыми головками без прорезей. Вероятно, решетку ставил Эйден, ведь это была его обязанность.

Теперь сбежать через это окно было нельзя. Вообще никак нельзя было сбежать. Я ходила туда, только чтобы осмыслить выученный урок, который отличался от того, что пыталась преподать мне Исабель.

Я взяла себе на заметку: если впредь доведется бежать, кое-кого придется убить.

Глава двадцать первая

В ту весну из всех находившихся в доме самой усталой выглядела Исабель, будто навсегда изнурила себя устроенной мне поркой. После возвращения к своим обычным обязанностям я редко разговаривала с ней и нечасто слышала ее голос, если не считать ежедневных приглашений к приему пищи, да и те свелись к односложным объявлениям. «Завтрак», – будила она меня по утрам.

Когда погода улучшилась, я отправила нашей тюремщице вежливую записку.

«Понимаю, – писала я, – что меня не допустят на улицу, но прошу не держать взаперти мальчиков. Знаю, что это прибавит вам с Эйденом работы, но для детей очень важен свежий воздух».

За обедом Исабель сообщила через интерком, что днем нам позволят выйти во двор. Я ожидала, что останусь в доме, но, когда подвела своих подопечных к двери на лестницу, Исабель нетерпеливым жестом указала мне, что я тоже могу выйти.

– Никакой обуви, только носки, – предупредила она.

Я так обрадовалась возможности вырваться из четырех стен, что стянула даже носки и бегала по двору босиком: теперь у Исабель не было повода жаловаться.

Самой очевидной переменой на заднем дворе были спиленные нижние ветви стоявшей у забора ели. Ближайшая ветка теперь находилась на одном уровне с верхом ограды, над которой тянулась колючая проволока. Я чуть не засмеялась: вот теперь это настоящий тюремный двор.

Возможно, именно новые меры предосторожности позволили Исабель спокойно оставить меня на улице с мальчиками, но я истолковала ее уход как очередной знак крайнего утомления. Ближе к вечеру поиграть с нами пришел Эйден, так что мы находились под официальным наблюдением.

Как и прошлой весной, уроки отошли на задний план и мы проводили бо́льшую часть дней на улице, впитывая как можно больше солнца. Исабель опять стала выносить нам сэндвичи и чипсы, а иногда добавляла по яблоку или банану. Видимо, она больше не считала меня склонной к побегу, потому что стала менее строгой во всех отношениях.

Вопреки прежнему обыкновению неделями торговаться после каждой моей просьбы, тем летом Исабель отвечала проще: либо незыблемое «нет», либо непринужденное «да». Обувь мне так и не выдали, но бадминтонную сетку, ракетки и воланы потребовалось попросить всего один раз.

Однажды вечером в середине лета я сидела в кровати, а Нестор рассказывал мне истории. Они с Садиком теперь дружили, но мальчик все равно любил сидеть у меня в ногах и болтать о доме, подкрепляя надежду однажды туда вернуться.

– И я такой – вжух! Прямо с перил и в стену! И руку сломал! Пришлось носить гипс.

Не знаю, сколько раз я слышала, как он скатился по перилам на лестнице и сломал руку, но готова была слушать этот рассказ снова и снова, потому что понимала: Нестору невероятно важно сохранять связь с семьей. Со своей настоящей жизнью.

– И Mamá очень рассердилась и в больнице плакала и кричала на Papá: «Это ты виноват!» А Papá сказал: «Меня там даже не было. Я был на работе». А Mamá говорит: «Но он твой сын! Тоже любит рисковать, как и ты!»

Нестор всегда рассказывал об этом как о забавном случае, и я обычно смеялась, но сейчас встревожилась: мне совсем не хотелось, чтобы мой воспитанник рисковал.

Мальчик широко улыбался, а потом вдруг зевнул, поэтому я наклонилась к нему и обняла, желая ему спокойной ночи. Тут в дверь постучали. Ожидая увидеть Садика, я ответила:

– Да, ваше высочество.

Но в тот вечер пришел не Садик.

Дверь с улыбкой