Книга мертвых - Валерий Георгиевич Шарапов

Я тогда только покачал головой с пониманием и сочувствием. Иногда он впадал в такую дикую тоску по изничтоженной бандеровцами родне, что от него за версту веяло холодным отчаяньем. А потом приходил в себя и был готов к бою. Пусть даже и насмерть — главное, было бы за что драться, была бы цель, а руки и решимость на месте.

— Значит, Иван Пантелеевич, теперь за тобой не бандеровцы охотятся, а свои. Это обидно. — Бурлак отхлебнул отвар.

— Бывает.

— Если охоту объявили, то не отстанут. Но, насколько я тебя знаю, у тебя ведь для отхода все приготовлено. Можешь сменить личность и жить спокойно где-нибудь в тихом месте. Сто лет тебя будут искать — и не найдут.

— Приготовлено, — согласился я.

— Жалко, конечно. Еще Родине мы с тобой послужить могли бы. Но, видимо, Родина в нас не нуждается, — произнес неторопливо и весомо Бурлак, будто подводя окончательный итог.

— А вот тут ты не прав. Родина именно в нас нуждается. И сейчас особенно сильно нуждается. Если такие встряски пошли, где-то в самом сердце нашей системы большой беспорядок.

— Да у вас никогда все в порядке и не было.

— Но сейчас проявилось что-то совсем не укладывающееся в рамки привычной борьбы за должности и погоны. Яков, мы вышли на что-то очень грозное и опасное.

— То есть, как я понимаю, бежать ты не собираешься?

— Не собираюсь. А собираюсь закончить разработку. И поставить в ней жирную точку.

— Ну что же, блаженны безумцы.

— Поборемся еще. В подполье под немцами ходил и не кашлял. Среди своих полегче будет… А вот тебе пора в сторону отойти.

— Иван Пантелеевич, ты за кого меня держишь? Я же уже сказал — мы вместе до конца. Тем более ты еще долг мне не отдал.

— Какой еще долг? — удивился я.

— Живоглота ты сам пристрелил. А обещал мне эту честь.

— Это да, — усмехнулся я. — Кругом должник… Ну тогда слушай, кредитор…

Я изложил весь расклад, который до этого мой помощник знал лишь в самом малом объеме, необходимом для операции в кинотеатре. Бурлак слушал очень внимательно. Он обладал редкой природной способностью влезать в детали и видеть за ними общее целое. Мой рассказ он подытожил:

— То есть столкнулись лбами две непонятные шайки. И все крутится вокруг этой самой книги. Только цели у них сильно разные.

— И какие, по-твоему?

— Одни хотят найти книгу, чтобы ее прочитать. А другие хотят убить всех читателей. Под корень извести. Вне зависимости от их количества и служебного положения.

— Выходит, что так.

— Да, знать, чтение сильно занятное.

— Наверняка.

— При этом у них сильные позиции в твоем ведомстве. Такие, что ты в розыске, а они на свободе.

«Если только это не само ведомство», — подумал я, но мысль не озвучил, а лишь спросил устало:

— Есть предложения?

— Да все элементарно просто. Одних нужно ловить на книгу. Других же ловить на живцов, которые эту книгу в руках держали, — выдал заключение Бурлак.

— Просто было на бумаге, да забыли про овраги… Для начала мне нужен Букинист.

— Это которого мы только что торжественно упустили. Где его теперь искать? Будешь давать ему объявление о сотрудничестве в газете, как он предлагал?

— Нет, такую игру просто не потянем — тут у него все козыри. Есть другая идея. Хлипкая, но за неимением других…

Глава 41

Они считают, что я зарылся в песок. Залег на дно, как подводная лодка. Есть в этом резон. В моем положении лучше не делать лишних движений, не звенеть люками и затворами и вообще не дышать. Полная неподвижность. Тогда сонары просто не обнаружат меня.

Лежать на дне — вещь, конечно, надежная. Но от службы меня никто не освобождал. Поэтому сейчас я иду по родному городу, а не отлеживаюсь в логове.

Москва. Этот город мог быть опасным — когда мы работали по бандам и в любой миг я мог получить финку в живот, а то и пулю. Мог быть чудесным — особенно когда я только что поселился здесь и впитывал всем своим существом обаяние старинных горбатых переулков, величие новых прямых проспектов, историческую грандиозность стен старого Кремля. Сейчас он стал враждебным.

Теперь, идя по нему, мне приходилось постоянно оглядываться и опасаться. Ловушки, западни могли ждать везде. Поэтому нельзя зевать и терять бдительность. А как же иначе, когда тебя ищут и чужие, и свои.

Хотя, конечно, не все так напряженно и фатально, как кажется на первый взгляд. Ты находишься в розыске, тебя мечтают поймать в прицел, и сперва кажется, когда выбираешься в город, что каждый метр заминирован, каждый шпик или милиционер уже смотрит на тебя. На самом деле Москва очень велика. Четыре миллиона человек и еще масса приезжих. Вычленить в этой толпе человека, да еще со стандартной внешностью, которую он чуть-чуть изменил небольшим гримом и стилем одежды, и с полными карманами поддельных удостоверений — задача не такая легкая. Практически неподъемная.

Когда ищут системно и наступательно, то, конечно, перекрывают вокзалы, входы и выходы, аэропорты, трассы. Но реальный результат бывает, когда ищут по контактам. И когда бьют по уязвимостям.

Единственная серьезная уязвимость у меня — это семья. Родители и братья разбросаны по всему СССР, затерялись и появляются лишь изредка на горизонте. А вот дочка — это да. Живет в Ленинграде с бывшей женой.

Все же надеюсь, что противники не будут делать совсем уж резкие телодвижения. Мне все же кажется, что провокация против меня, чего бы мне там ни вменяли, держится на наглости и на каком-то властном ресурсе, который далеко не бесконечен. Они попытались засунуть меня в мясорубку системы, но одна ошибка — и эта мясорубка втянет и их самих. Так что грань переходить не будут… Надеюсь. Не хотелось, чтобы семью брали в заложники.

И еще одно: если меня нет на радаре, то заложников захватывать бесполезно — все равно не выставишь требования. Но присматривать за бывшей женой и дочкой они будут в расчете, что я появлюсь там.

Мне деваться некуда. Я вынужден мерить шагами этот город. Если я еще в игре, то должен встречаться с людьми. И должен учитывать, что за ними могут приглядывать. В плюс тут то, что все мои связи они просто не знают. А те, что знают, просто физически не могут взять под контроль.

А к человеку, к которому я направлялся, они, надеюсь, придут в последнюю очередь…

— А ведь