Книга мертвых - Валерий Георгиевич Шарапов

я знал, что вы придете. Точнее, ждал. — Агент Ивер пододвинул ко мне плетеную корзинку с щедро обсыпанными маком бубликами. — Свежие. Знаю места, где они лучшие и всегда горячие.

— Спасибо, — я взял бублик. Пригубил чай, который мне налили из самовара.

— Значит, снова понадобился? — спросил бывший путеец-инженер со смесью опасения и надежды.

— Понадобился, Павел Афанасьевич. Как насчет того, чтобы снова поработать. Не за страх, а за совесть.

— Так мы завсегда, товарищ майор, — с плохо скрываемым энтузиазмом воскликнул железнодорожник. — Только прикажи.

— Дело нелегкое. Может быть опасным.

— Все тот же привет от Полесского?

— В корень зришь.

— Тогда можешь мной располагать. Все сделаю… От того незаконченного дела у меня до сих пор кошки на душе скребут. Пропустили тогда наши органы что-то очень нехорошее. Как змею в доме не заметили. И даже не предполагают, что она свернулась за ванной.

— И не заметят, пока змея не укусит.

— А она укусит. Змеи для этого яд и копят… Только вот чем помочь могу? Давно не у дел.

— Будем искать «разноглазого».

— Каким образом? — заинтересовался железнодорожник.

— Совершенно тупым и прямолинейным способом. Будешь как на работу ходить на Казанский вокзал. И высматривать его в толпе. Потом проводишь до адреса. Справишься?

— Да дело-то знакомое. И не таких ухарей на пальце вертели. Только если он там появится.

— Ты его утром же видел, по приезде. Скорее всего, лежка у него в ближнем Подмосковье… Ну это если нам повезет.

— Я вообще-то везучий.

— Я тоже. Иногда… Так что работаем, Павел Афанасьевич.

— Работаем.

Я выложил из портфеля бумаги, которые заготовил заранее, еще будучи на легальном положении. Железнодорожник не должен ни на миг усомниться во мне. Я использую его втемную, и он просто обязан быть в уверенности, что я действую от имени нашей организации. А наша организация — это бумаги. И он это прекрасно знает. Бумаги успокоят его. И придадут ему должное воодушевление.

Взял с него несколько расписок. Он мне расписался в бумаге о возобновлении связи с негласным сотрудником под оперативным псевдонимом Ивер. Я отслюнявил ему деньги в точном соответствии с приказом об оплате негласного аппарата — из собственных запасов, конечно, но куда деваться. На то этот запас и лежит.

Теперь существенный момент — средства связи, взаимное информирование, тревожные каналы оповещения.

Выслушав все, железнодорожник внимательно посмотрел на меня, откинувшись на спинке стула. И вдруг произнес совершенно четко и ясно:

— Хорошо конспирируешься, товарищ майор.

— Ну как учили, — усмехнулся я.

— А ты ведь действуешь без дозволения руководства, — уверенно произнес он. — На свой страх и риск.

Я напряженно смотрел на него, пытаясь уловить, что у него на уме. Старый лис почуял непорядок и почти раскусил меня. Ну конечно, ведь никто его никогда не загружал такими мерами конспирации. Никто не ставил такие условия работы.

— Что тебе на это сказать. И страх есть. И риск запредельный. И немножко вышел за дозволенные рамки, — кивнул я, понятное дело, не объясняя, что нахожусь в бегах — так, всего лишь чуток вышел за пределы полномочий, что бывает все время, когда тянешь серьезное расследование. — Смущает? Отойдешь в сторону?

— Э, нет… Я ведь знаю, кто наш враг. И чтобы порушить его планы… Ну это как со связкой гранат броситься под танк. Вроде почти безнадежно. Наверняка погибнешь. Но танк подбить надо, пусть и ценой жизни. Иначе он раскатает в блин все укрепления. Так?

Я посмотрел на него, пытаясь понять — лукавит он, притворяется, а стоит мне уйти, побежит названивать в мое ведомство? Или искренен? В его глазах горел лихорадочный огонек. То, что мучило его четверть века, вернулось, и он готов на все, чтобы поставить точку в той старой истории.

Помолчав, я кивнул:

— Именно так.

— Тряхнем стариной, майор! — широко улыбнулся железнодорожник.

У меня была четкая уверенность, а подобные чувства меня никогда не подводили — он меня не сдаст…

Глава 42

Новый президент США Дуайт Эйзенхауэр отклоняет прошение о помиловании физиков супругов Этель и Юлиуса Розенбергов, обвиняемых в ядерном шпионаже в пользу СССР. По нашим официальным заявлениям дело сфабриковано реакционными маккартистскими политическими кругами Соединенных Штатов в рамках антикоммунистической охоты на ведьм. Но я по опыту работы в Проекте знаю — помогли нам эти супруги. Не то что решающе, но неплохо. И действовали не по меркантильным, а по идеологическим соображениям — резонно полагали, что одностороннее обладание США такой гигантской мощью приведет мир к катастрофе.

Так, а вот это новость так новость. Советский Союз разрывает дипломатические отношения с Израилем после взрыва бомбы на территории советского посольства в Тель-Авиве, когда были ранены два дипломата. Взрыв — это такой израильский ответ на «дело врачей» и кампанию по борьбе с космополитами. Ох, чувствую, выпустили мы джинна из бутылки, протолкнув создание национального еврейского государства. Думали, будут они нам добрые друзья, примутся ударно строить социализм. А оно вон как получилось. Моментально легли под империалистов и агрессивны до удивления — сразу же сцепились со всеми соседями, начав захват земель. Война теперь там, похоже, на столетия…

У Бурлака кипа журналов и газет. Читаю, пытаюсь анализировать, чтобы быть в форме.

День. Другой. Третий. Вот уже и февраль настал и плавно устремился вперед. Ничего не меняется в этом тихом местечке рядом с игрушечной фабрикой. Время течет неумолимо, уныло. И как-то бесполезно.

Мои враги считают, наверное, что я уже за тридевять земель. А я здесь. Под боком. Готовый нанести удар. И пока еще не имеющий ничего, чтобы его нанести.

Затворничество действовало на меня удручающе. По большому счету козырных карт у меня было на руках немного. Железнодорожник, который то ли поможет, то ли нет. И мирный профессор-филолог — который то ли узнает, то ли нет.

Одиночество и бездействие — это такие металлические провода, которые отлично проводят высокое напряжение отчаянья и тоски. Особенно когда твой мир рассыпается на куски, а ты не в состоянии ничего сделать.

Я отодвинул от себя журналы и произнес:

— Пойду воздухом подышу.

Бурлак кинул на меня быстрый взгляд и кивнул:

— Дело хорошее.

Днем я сидел безвылазно в доме. А когда приходила ночь, выходил на крыльцо, накинув полушубок.

Вдали весело свистел паровоз, таща в Москву почтово-пассажирский поезд. Дымила фабрика имени Клары Цеткин, производя игрушки, которые так ждали дети, и еще что-то хитрое, оборонное и секретное. Она работала круглосуточно, в ней тускло светились окна. Коптящий «минарет» трубы был усеян россыпью электрических огоньков и целился в низко висящую обкусанную голубую