Книга мертвых - Валерий Георгиевич Шарапов

На трамваях и пешком добираться оказалось достаточно долго. Но все же я наконец оказался около родного переулка. Только сейчас мне домой хода нет.

Я вошел в подъезд шестиэтажного дореволюционного дома с еще дореволюционным лифтом. Следы былой роскоши, широкая лестница, частично осыпавшаяся лепнина. Роскошь сейчас в таких старых домах не поддерживается. Она приходит в тлен — вот и стены облупились, а ступени пошли трещинами.

Но я здесь не живу, поэтому мне все равно. У меня здесь тайник.

Тайник я обустроил на чердаке, притом так, что никто посторонний не найдет — этому меня еще подпольная работа научила. Отодвинул кирпичи, засунул руку в нишу. Вытащил сумку из прорезиненного брезента.

Так, что у нас там? Пистолет пока отложим, уже есть один. А вот патроны пригодятся. Энная сумма денег и золотых кругляшей. Брали банду четыре года назад. Я по случаю их захоронку нашел. Там деньги были и червонцы царские. Совершил должностное преступление — не оприходовал находку. Почему? Явно не для того, чтобы прогулять все в Сочах или Крыму — я зарплату свою не знаю, куда потратить. Это аварийный запас на сильно неординарные случаи жизни — когда как воздух нужны ресурсы, а получить их негде. Или как сейчас — когда пришла пора ложиться на дно. Какой мне прочувственный фильм советовал посмотреть Бурлак? «На дне». Предсказатель несчастный, как в воду глядел!

А вот документы. Это вообще праздник какой-то — они у нас на любой вкус и на любые казусы. Паспорта — две штуки. Удостоверения — четыре, из них два милицейских, одно прокурорское, одно госбезопасности. Тоже должностное преступление — не менее серьезное. Откуда они у меня? Давняя история — вышел я на знатного умельца в этом ремесле. Там ситуация критическая была — или жить ему, или сдохнуть. Его заказчики к ликвидации приговорили после того, как он им гору документов сделал, а свидетели были лишними. Я его спас. Увел в тень, в результате он остался на свободе, но в моем пожизненном рабстве. Документы изготовлены идеально — только при тщательной долгой проверке вскрываются. И Бурлак в своем кинотеатре был зарегистрирован по поддельному паспорту и чужой фамилии, так что его тоже так просто не найти.

Оперативная работа — она такая. Всегда ходишь по грани закона, а то и за гранью. Тут главное, чтобы все делалось не для себя, амбиций или каких-то шкурных дел. Все только ради интересов государственной безопасности. Это война. А на войне бывает всякое. И соратники порой начинают видеть в тебе врага, а ты в них — препятствие.

Забрав необходимое, остальное я вернул в тайник и тщательно его замаскировал. Потом подошел к чердачному полукруглому окошку, откуда открывался вид на часть улицы и мой дом с квартирой на первом этаже.

Вот как! Гости пожаловали. Желтая «Победа» стоит в отдалении. Наблюдают ребята за адресом. За моим адресом!

Это уж явно не группа захвата с бумагами о задержании. Это убийцы. И они пришли за моей жизнью.

Ждут. Надеются. Верят в нашу скорую встречу.

Не сегодня, ребята. Мы с вами еще встретимся. Непременно встретимся. На моей территории и по моим правилам…

Глава 40

Стук вагонных колес. Переполненная вечером электричка, которая везет усталых работяг с гигантских московских заводов в их подмосковные тихие дома. Я растворился в этой толпе и стал практически невидим.

Добрался на общественном транспорте до сортировочной станции — на вокзалы лучше не лезть. Там все же контроль серьезный. Могут и срисовать меня по приметам, если ищут масштабно. И в милицию могли ориентировку дать. Так что мои пути теперь по краям, где не заметят, не попросят документики.

А Добрынин молодец. Не сплоховал. Не испугался. И сделал все, как мы и просчитывали.

Когда мы с ним закрепили наш негласный договор о сотрудничестве крепким рукопожатием, сразу же разработали свой шифр. «Тяжелая работа» означало, что у меня проблемы на работе. «Очень тяжелая» — значило, что за мной пришли. Притом с арестом и обысками. Пришли мои же коллеги. И на меня объявлена охота.

Диалектика чекистского существования. Сегодня берешь ты кого-то, завтра — тебя. Слишком опасные эти игры — в разведчиков, шпионов, врагов народа. И хуже всего попасть в политические игры, вроде всех этих дел врачей и еврейских комитетов. Тогда вмиг все может перевернуться, и ты из героя становишься изгоем.

Я всегда допускал, что однажды мне скажут: «Ты, товарищ, вышел из доверия». То есть попал в те самые пресловутые жернова. Это ни хорошо ни плохо — это особенности работы. И на подобный случай я всегда готовил отступление и перегруппировку. Просто не имею права так позорно сложить голову.

Для обычного человека такая свистопляска — это конец всему. Только что был наверху, вершителем судеб, и вот уже свергнут с вершины, а сама твоя жизнь под большим вопросом. Обычные люди в таких случаях ломаются и послушно идут на заклание. Но я человек не совсем обычный. За плечами опыт партизанской и подпольной работы, когда по пятам за мной, толкаясь локтями, ходили фельджандармерия, бандеровцы, гестапо. Когда я менял личины и прятался в лесах, на конспиративных квартирах. Так что все эти премудрости мне очень хорошо знакомы. Потому даже особого дискомфорта я не испытывал. Просто перешел из одного режима движения в другой. Только вот вставал каверзный вопрос ребром — цель этого самого движения? Затаиться? Выжить? Уйти со сцены?

Ладно, это мы решим. Сейчас главное, добраться до базы…

До логова, где обитал Бурлак, я доехал без эксцессов. И вот уже сижу с моим старым боевым товарищем за столом и прихлебываю отвар из иван-чая.

Место для базы он выбрал рядом с игрушечной фабрикой, построенной еще до революции. Вокруг были длинные кирпичные барачные строения. И еще — небольшие частные домишки. Некоторые кирпичные. Один из них и облюбовал он.

В плюсе здесь были обширные подвалы. А где подвалы, там и тайники. И Бурлаку было что там хранить — наши игры требуют порой очень неожиданных предметов.

Бурлак наполнил жилье теплотой и уютом — это он умеет. Однажды я спросил, как у него получается поддерживать такой порядок, на что он, помолчав, вдруг ответил:

— Алина. Жена моя, выродками Живоглота замученная. Я, когда захожу в дом, то думаю — а что бы она тут сделала своими волшебными руками. И делаю так