Книга мертвых - Валерий Георгиевич Шарапов

Я задрал голову. Моя измученная душа открывалась звездному небу. За время бездействия это стало таким ритуалом, а одновременно защитой и наказанием для меня.

Вид звездного неба над головой не вдохновлял меня, как великого философа Канта, а холодил, пробирая до печенок. Разум будто бы был готов сдаться перед бесконечной Бездной и Вечностью. Я вглядывался в Бездну, и она вглядывалась в меня.

Что наш миг жизни перед Вечностью? Моргнула Вечность — и нет нас всех, и нашей беготни, переживаний, идеалов и позора. Ничего нет. Есть что-то иное, такое же бессмысленно приходяще-проходящее. И еще есть «пастухи», идущие сквозь время. Которые пытаются решать все за нас и только ради себя.

— Философ доморощенный, — вслух произнес я, ощущая, что руки дрожат.

И сдалось мне это звездное небо? Никогда не отличался приверженностью к астрономии, но ковш Большой Медведицы всегда мог найти. А теперь вот высматриваю пояс Ориона.

Где он, кстати? Да вон. Яркие звезды действительно похожи на пояс. Как говорил железнодорожник: ему молятся «пастухи» — жрецы Осириса. Какая в нем сила? Да, скорее всего, никакой, кроме силы заблуждения. Но она настолько мощная, что тысячелетиями вдохновляет на поступки загадочных манипуляторов.

Правда это или нет? А черт его знает! Все может быть совершенно не так… Все может быть еще хуже.

Я зажмурился. И в этот момент на меня как никогда мощно накатило ощущение катастрофы, которым я живу уже несколько месяцев. Моя личная катастрофа уже произошла — я в бегах, против меня государство и система, которым я верно служил. Но это так, мелочи. Нас ждет что-то куда более масштабное, и совсем скоро. И ничего тут не поделаешь. Может быть, вся эта свистопляска с книгой наложилась на грядущие перемены. А может быть, и является ее причиной.

Я зажмурился. В этот момент перестал ощущать почву под ногами и смысл дальше коптить небо. Все приходит, проходит и уходит. Чего дергаться? Может, и правда дожить спокойно своей век, изменив личность?

Нет, отчаянье никуда не уйдет. Рыба, выброшенная на берег, — вот кто я такой без своего назначения.

Тогда, может, все решить проще?

За поясом заткнут пистолет — старый, надежный боевой товарищ. Одно движение пальца — все, нет больше проблем у майора Шипова… И его самого нет. И он сам уже не проблема. Сдался. Растворился. Ушел…

Стоп. Так можно далеко зайти!

— Идиот, — прошептал я, сжимая в кулак руку, которая невольно потянулась к кобуре.

Не будет самоубийственного выстрела. Я же не дезертир и тем более не трус, способный с помощью одной пули сбежать из рушащегося мира. Я из тех, кто бьется до конца. И гибнет, вцепившись зубами в глотки врагов. И я разгребу эту ситуацию… Или погибну с честью.

— Иван Пантелеевич, а ты не простудишься? — заботливо спросил появившийся на пороге Бурлак.

— Не неженка же. И в снегу, бывало, спали. Не помнишь?

— Ох, да когда это было.

— Давно. Кажется, очень давно. Как будто и не было вовсе… Ладно, завтра у нас содержательный день.

— Помню. Мне предстоит проверить метку.

— Эх, хоть я и атеист, но молюсь, чтобы она была в цвет, — произнес я нарочито бодро.

Лишь бы Бурлак не заметил мой упаднический настрой. Идти за командиром, который не ощущает под ногами земли, — это путь в никуда…

Глава 43

— О, какой фраер залетный. Ну что, считай, сам пришел, мы не звали. В картишки с нами перекинешься или как? — ерничал уголовник.

Их было трое — все как на подбор в телогреечках и ушанках, обильно татуированные, и все радостно щерятся. Двое — те, что помоложе, годочков по двадцать — двадцать пять, привычно сидели на корточках. Третий, самый татуированный, широкоплечий, злобный и со ртом, полным фикс, лет сорока, похоже, главарь, по-царски устроился на троне, точнее, на двух поставленных один на другой деревянных ящиках. Еще один ящик служил игровым столом — почти как в казино, только зеленого сукна не хватает. На него смачно шлепались засаленные карты.

Я с недоумением посмотрел на них. Какого черта их сюда занесло? Обычно здесь тихо и пусто. И надо же было им, убогим, заявиться именно в этот день именно в эти развалины.

— Ну, чего рот раззявил? Подь сюды, черт веревочный. Нашепчу что-то на ушко, — продолжал глумиться фиксатый главарь. — Ласковое.

— А ничего пальтишко-то. И шапка меховая. И лопатник точняк на кармане, — уже приценивался вовсю подпевала — мордатый и кряжистый. — Удачно, дядя, ты сюда зашел. Себе на беду — нам на радость.

Я доброжелательно улыбнулся, демонстративно отдернул рукав своего дорогого зимнего пальто, посмотрел на ценные часы.

— О, и котлы уже приготовил. Чтобы сразу снять! — восхитился главарь.

Ну почему они так любят ржать над жертвами, демонстрируя свое превосходство. И почему так любят ныть, когда жертва вдруг становится охотником. Урки. Низшая стадия развития человека. Считают себя волками, но это потому, что настоящих волков не видели. По сути так, мелкие грызуны, впрочем, порой весьма опасные и способные наделать бед. Но все равно — всего лишь крысы. А крыс не грех и передушить.

— Нет, сявка, — произнес я спокойно и весомо. — Просто время отмечаю. Вам тридцать секунд исчезнуть и молиться, чтобы я о вас забыл. Время пошло.

— Че вякнул? — У мордатого, как по волшебству, возникла в руке заточка — в цирке ему с такими фокусами выступать.

— Товарищи не понимают, — вздохнул я, у меня для таких непонимающих припасены свои фокусы.

Не его одного погубила самонадеянность хищника, якобы загнавшего дичь. Я сделал стремительный шаг вперед. И мой ботинок впечатался в широкую морду. Да так, что урка пролетел с метр, распластался на земле, угомонился, надежно отключившись, будто лампу из розетки выдернули. Что показательно — заточку не выпустил. Или руку судорогой свело?

Тут остатки стаи пришли в движение. Главарь стал приподниматься — быстро, но недостаточно. Пуля быстрее.

Он еще стоял в полусогнутом положении, рука за пазухой, а ему уже в лоб смотрел ствол пистолета.

— Ну, давай. Умри как мужчина, ласковый ты наш, — хмыкнул я. — Не разочаровывай.

Главарь застыл, и радостная гримаса с его лица сползла.

— Перо на землю, — велел я. — На колени.

Главарь ощерился прям по-собачьи, как ему казалось — грозно, но меня только развеселил. Увидев, что мой палец напрягся, готовый дожать спусковой крючок, он медленно разогнулся, вытащил финку и бросил на землю. Встал на колени.

— А ты, вошь лагерная, за спину мне тихой сапой не ползи. Давай к своему пахану, — кинул я