Книга мертвых - Валерий Георгиевич Шарапов

сейчас бы тот самый пресловутый направленный микрофон, и узнать, какие козни плетут фигурант и его гости. Но чекистам в розыске такая роскошь не положена.

Однажды прохладным вечером в логове мы с Бурлаком обсуждали дальнейшие перспективы. Пора было что-то решать.

— В целом график его выяснили, — расписывал я. — Связи все равно не протягиваем до адресов, только фиксируем.

— Предлагаешь брать? — осведомился Бурлак, сразу собравшись. Захваты, броски, штурм — это его стихия, ее он знает, любит и, как все профессионалы, опасается.

— А как иначе? Берем и колем.

— А если не расколется?

— Яков, мы вне закона. И, значит, закон нам не указ. Нет у нас сейчас тормозов. Есть только цель… Вон, в западенских лесах — многие у нас упирались?

— Бывало.

— Только законченные фанатики с уклоном в самоубийство.

— Может, и этот из них.

— Вряд ли. Слишком умен…

— Куда его везем?

— На вторую точку, — сказал я. Хорошее место для беседы у нас было присмотрено заранее. Но надо еще упаковать клиента и доставить туда в подарочной обертке.

— И когда?

— Сегодня отдохнем. А завтра займемся организацией задержания. Как с транспортом?

— Обеспечу крытый фургон дня на три, — заверил Бурлак. — Есть у меня один подход.

Эх, всем хороши планы. Кроме одного — порой они с треском рушатся, создавая совершенно другую реальность. И действовать приходится уже в совсем новых обстоятельствах.

На следующий день события понеслись как пришпоренные. И возникло у нас в очередной раз гамлетовское — быть или не быть, вот в чем вопрос! Опять передо мной разверзлась пропасть. Или замаячил свет в тоннеле? Это уж как мы повернем…

Глава 46

Выбор. Выбор. Вся жизнь — это выбор. Эта мысль буквально физически мучила профессора Листратова. Это как у сапера три проводка в разминируемой бомбе — перережешь не тот, и все, конец.

Уже несколько дней все валилось из рук. Дурные мысли мешали сосредоточиться. Выбор — предать старого друга, притом даже предательством это не назовешь — так, исполнил своей гражданский долг. И забыть обо всем, жить как жил. Или стать на скользкую дорожку, но остаться собой. А это риск смертельный. И, главное, непонятно, подставляешь ты шею под топор за правое дело или те, кто приходили к тебе, сказали правду, а тогда ты становишься сам врагом государства.

Профессор старался отводить эти мысли от себя. Пока же ничего не произошло. Одни разговоры ни о чем. Но вздрагивал каждый раз, когда звенел телефон. Боялся, что этот тот самый звонок. Когда придется делать окончательный и бесповоротный выбор.

У профессора Листратова единственного на целом этаже ИМЛИ был телефон — в счет былых и настоящих заслуг. Поэтому бегали к нему звонить все кому не лень, отрывая от работы. Но он принимал это стоически, лишь усмехался:

— В детстве мечтал быть телефонистом. Мечты сбылись.

Но сегодня с утра у него было желание выдернуть шнур. Телефон терзал его измученную нервную систему неустанно. Все будто с цепи сорвались.

— Таисию Сергеевну, пожалуйста, из бухгалтерии!..

— Моисей Матвеевича, пожалуйста. Как, вы не знаете Моисея Матвеевича?..

Повесив в очередной раз трубку, Листратов процитировал известное стихотворение:

— И такая дребедень целый день. То тюлень позвонит, то олень.

Все, вечереет, пора домой. Дописывать статью для «Учительской газеты» о Серебряном веке. Застопорился с ней. Достижения расписал хорошо, а вот с безыдейностью и тупиковостью этого пика буржуазного искусства как-то не получалось. Заодно отвлечется там от всего.

Вновь зазвонил телефон.

— Это третий цех? Мне Акульчина с механического.

— Да откуда я его возьму? — удивился профессор.

— Ну так найдите!

Профессор хотел выдать в ответ что-то язвительное, но слова замерли у него на языке.

А ведь этот звонок — тот самый. Которого он боялся до дрожи. Вот он прозвенел, сердце замерло на миг, а потом забилось неожиданно ровно. И руки не тряслись.

Третий цех. Акульчин с механического. Это кодовые слова, которые ему при последней встрече вбивал в голову Шипов. Говорил, что если дела пойдут плохо и он не будет иметь возможности заявиться, то придется переходить на конспиративное общение. А дела у него пошли плохо. Очень плохо.

— Нет, это не третий цех, — ровно произнес профессор. — Это даже не пятый цех. Это учреждение высокой словесности.

— Так прямо и высокой? — саркастически осведомились на том конце провода.

Голос явно не принадлежал Шипову. Ох, эти игры в шпионов-чекистов. Никогда бы профессор не связался с ними, но висит на нем неоплаченный долг. А еще желание после той несостоявшейся казни помогать по мере сил в борьбе с врагом — само слово «враг» приобрело тогда для него вселенское значение.

— Это институт мировой литературы, — буркнул профессор.

— Ну если мировой, то хорошо. Надо что-нибудь почитать на досуге из мировой литературы — убедиться, что не зря вы хлеб с маслицем едите.

— Занимайтесь лучше механикой.

— Уговорили…

Все сказано. Встреча назначена. И на ней профессору было что сообщить. Он выполнил поручение майора. О чем и доложил только что кодированной фразой. Затем таким же кодом ему определили время и заранее обговоренное место. Он дал согласие.

Положив трубку, он задумчиво смотрел на аппарат. Кажется, все так просто. Снять снова трубку и позвонить еще по одному номеру, который ему настойчиво всучили. И сообщить новость. Вот он, выбор. Один звонок. И все проблемы по боку. Живи как жилось. Еще и обещано за это кое-что…

Вернувшись из Москвы вечером, Бурлак доложил мне о выполненном задании. И у меня сердце екнуло — профессор откликнулся и подал знак. И это кардинально меняло ближайшие планы.

— Он что-то узнал, — сделал я вывод.

— Или просто под контролем, чтобы выманить тебя, — резонно предположил Бурлак. — Я бы сильно поостерегся.

— Вот и посмотрим, притащит ли за собой хвост.

Если профессор под контролем… Что же, на такой случай у меня было припасено несколько фокусов…

Глава 47

Листратов осторожно прижал свою эмку к обочине у небольшого сквера. Его охраняли две гипсовые фигуры — пионер с горном и пионерка с арфой. Арфа у пионерки повеселила. У кого-то из скульпторов буйное воображение.

Место встречи было пыльное, грязное, неухоженное. И совершенно безлюдное. Вокруг простиралась промзона с редкими жилыми бараками, уже выселенными и пустыми. И профессор ждал в своей машине в центре переплетения бесчисленных дорог, ведущих к цехам, складам, заводским конторам.

Где-то вдалеке, за глухими заборами, что-то грохотало и лязгало. Мимо проехала тяжело груженная пятитонка, обдав эмку грязной жижей из-под колес. Вчера неожиданно потеплело, и припустил мокрый снег