За незримой чертой - Александр Михайлович Демченко

вышла с Катькой на кухню, тут же опрокинул в рот Авсенев, Потом в конце встречи его всей компанией пришлось успокаивать и даже отливать водой. Он набросился на Лешкиного соседа слева с бранью и упреками:

— Болтуны, демагоги. С большевиками власть делить собрались, а мы вот этой рукой башки им рубали. Мы их на осиновые суки вешали… на телеграфные столбы… Мы их душили от Омска до Семипалатинска…

— Ну и дураки, — спокойно отозвался сосед слева, глодавший куриную ножку.

Лешка в это время старательно доедал плов. Он поглядывал то на одного, то на другого и внешне казался совершенно спокойным. Когда хлебной корочкой стал обтирать тарелку (уж очень вкусным показался), подошла Романовская и, добродушно смеясь, попросила Катьку дать ему добавку.

Она так и сказала:

— Мы просим добавочку, Катя. Вижу, — похлопывая по спине Алексея, добавила она, довольная: — вижу нашу добротную крестьянскую бережливость.

И тут же отчитала Авсенева. А тот все бушевал и ничего не хотел слушать. Тогда и поволокли его Павел с Юдиным к умывальнику, а он упирался и брызгал слюной.

— Местечки делить теплые стали… Ишь ты, эсер… А где твои убеждения политические, а? Ха-ха! В прокуратуру забрался! Но их не проведешь, все равно докопаются…

Алексей пригляделся внимательней к невозмутимому соседу слева. И тут только понял, кто был рядом с ним: его ищут по объявлению! Но приметы — «лысина во всю голову», а лысины не было. Реденькие седоватые волосы закрывали даже уши и ворот пиджака. А бровь… Какая же там — левая или правая? Но точно — углом вздыблена. Значит, рассечена. Вот это да-а! Его разыскивают всюду, а он спокойно погуливает в этой компании! А на голову парик натянул, это точно.

Алексей выразительно посмотрел на Павла. Тот вскинул брови. Лешка качнул головой в сторону соседа, тот понял, нахмурился и уткнулся в тарелку.

В эту же ночь Панов побывал снова у Алексея.

— Когда я рассказал Романовской, что знаю хорошо этого сбежавшего следователя, — рассказал он, — она очень обрадовалась и уговорила меня зазвать его непременно. Что я и сделал.

— А Боброву сообщил?

— Боброву? Зачем?

— Вот здорово! — поразился Алексей. — Да он же улизнуть может!

Павел загадочно улыбался.

— Не улизнет. А сообщить успеется, Леша. Романовская приголубила его крепко. Такие люди ей нужны.

— И чего ждать — не понимаю, — возмутился Алексей. — А что это она все про порох, припасы. Экс задумали этот самый провести, да?

— Ну, нашел дуру!

— А я уж решил… Вот тут я их похлопал бы, паразитов, по одному.

— Пойми: дело наше тонкое. Похлопать мы их и на любой встрече могли бы. Надо нам как следует обосноваться в организации. А что о себе не спросишь?

— Да, правда, — спохватился Алексей. — Я тут все думал, думал…

— Порядок. Понравился. Боевика из тебя думает сделать. А пока будет к тебе первая просьба. Заметь себе: просьба! Так сама выразилась.

— Что там придумала эта селедка ржавая? — брезгливо передернуло Алексея.

— Авсенев тебе все разрисует. А мне поручено уговорить тебя.

— Ладно, а как он с тем беглым следователем, Авсенев-то? — поинтересовался Алексей.

— Помирились.

— Тоже ведь разногласия! А ягода-то с одного поля!

— Ну как же… Один жизнью все же рисковал. У Колчака-карателя служил, другой — к власти лез, приспосабливался. Вот и вспыхивает обида. Павел закурил. О чем-то задумался. Лешка на мгновение залюбовался молодым чекистом. Смуглолицый, черные брови вразлет, прямой аккуратный нос и подбородок раздвоенный и чуть-чуть выдающийся вперед. И усики узкие, короткие — к лицу.

— Сказал бы о себе, Павел. Я ничего не знаю о тебе, — попросил Алексей.

Тот встрепенулся, с удивлением посмотрел на Алексея, резко встал, прошелся по комнатушке.

— Что говорить-то? Отец где-то в ссылке погиб… В кузнице жил, деготь гнал. Оказывается, и я целый год там жил с ним, и мать. Потом уехали оттуда. Говорит, пятнадцать месяцев добиралась со мной. Где по реке плыла, где на попутной подводе ехала. В работницы-поденщицы нанималась. Раньше отец сельским учителем работал и мать тоже. Ее батька в Курске магазин имел. С капиталом был. Состоятельный. Добрались мы до него — не принял. Тут и хватили мы горького до слез. Мать частные уроки давала, жили в какой-то каморке, в подвале дома. Э-э, да что там! — Павел махнул рукой. — С твоей жизнью, Леша, рядом где-то и моя тропка виляла до самой революции. Потом мать в ЧК работала. А я перед самыми октябрьскими событиями сдавал уже экстерном за семь классов гимназии. Ушел в Красную Армию. В Первой Конной был.

— Это верно, Павел, — согласно кивнул ему Алексей и посмотрел на ходики. — Значит, говоришь, Авсенев?

— Да. Я ему скажу, что уломал тебя, с трудом уломал. — Уже уходя, вдруг вспомнил: — Этот черт, Юдин, наседает. Дай-ка монет с десяток. Пусть будет его доля. Не отцепится ведь…

Пришлось Лешке поделиться червонцами.

Стояли легкие прозрачные осенние дни. Как быстро пролетело лето!

Где-то у Дона, за Полубянским кордоном, подолгу млели бледно-розовые закаты, редели пущи. Тянуло Лешку за город, а еще больше тревожили паровозные гудки. Как там ребята? Дядю Степу целую вечность не видел. Он в настоящей буче. Вон куда кинула его революция, на самый верх, в губком. Нелегко там, поди… А кругом развелось столько этих гадов. Все всплыло при нэпе, как грязная накипь… «Придет время, и мы эту накипь снимем, — вспомнились слова политбеседчика. — Это будет революционная операция. А прежде стране на ноги встать нужно». Скорей бы уж… Смотри, как развернулись некоторые. Вон булочной хозяин, Рыжков, такого каурого выкормил. И не сам правит-то, кучер сидит на облучке.

Часов в пять перед закрытием магазина Авсенев по внутренней лестнице спустился из конторы вниз и зашел к Лешке. Он закрыл на крючок дверь и… вытащил из кармана френча пачку денег.

— Здесь полторы тысячи… Рядись, не передавай. Экономь.

— Не понимаю. С кем рядиться-то? За что?

— Пошли, — кивнул на дверь Авсенев.

Они вышли в ограду, затем на улицу и поднялись на крыльцо магазина.

— Сейчас ты увидишь их, — шепнул Авсенев и, толкнув перед собой дверь, хозяином вошел в помещение.

— Ну как, Васильевич, торгуем? — обратился он к продавцу в брезентовом фартуке.

— Спасибо. Хорошо. Порох вот не весь расфасован, — пожаловался продавец.

— Хорошо. Хорошо. Я сообщу шефу. Надо послать за тарой…

У прилавка стоял бородач. На заросшем смоляной порослью лице его хитровато поблескивали щелки глаз.

— Скупится, Васильевич, скупится, мил человек, — обратился он к Авсеневу. — Управу бы на него… а?

— Ох, жаден до припасов, Ларион Кузьмич. Ох, жаден… Десять пачек пороху