За незримой чертой - Александр Михайлович Демченко

Лешка стоял как оплеванный. Ему было и стыдно, и страшно.

— Ну, ну, — подтолкнул его в бок Панов. — Садись, потолкуем.

Надев нарядный передничек, Романовская вышла из кухоньки и закрыла за хозяйкой дверь.

— Ну что, друзья? Глаша, не забудь колбасы — больше никаких деликатесов. А я тут над яичницей со шкварками поколдую.

— Нормально, — отмахнулся Панов. — Какие там деликатесы!

— Я не смогу… мне скоро заступать, — поднялся Лешка.

Его усадили, уговорили побыть с часок. До закрытия магазина еще, правда, оставалось часа три, не меньше. Лешка согласился.

Романовская закрыла за Глашкой дверь и прошла на кухню. Павел стал тренькать на гитаре.

— Слыхал? — тихо спросил он. — Едут. А марку держит. Музыканты, друзья. Знаем, какие это музыканты.

— А кто?

— Те, что из бездымного будут бомбы делать!

— Ты что?

— А ничто… — И тихо пропел: — «Пара гнедых, запряженных с зарею…»

Алексей вполголоса стал рассказывать о своей встрече с Катькой:

— Зазвала в булочную, ревет.

— Да ну? — встрепенулся Панов и тут же, бросив гитару, схватил Лешкину руку, будто железными клещами, сжал ее.

— Здорово! Ты и не догадываешься, Леша, как это в масть ложится нам!

Потом сорвался с места и побежал на кухню. Лешка не слышал их разговора. Только изредка доносились отдельные восклицания Романовской. Побледневшая, с недобро сверкающими глазами, она торопливо подошла к Лешке.

— Это правда?

Лешка пожал плечами.

— Что ж ты сразу не сказал?

— Разве это так важно? Мало ли что там не наболтает баба… Я не думал…

— Боже мой! — всплеснула руками Романовская. — Какая наивность. Повтори, повтори, о чем она говорила.

Лешка повиновался.

— Ревнивая дура! Нет, вы не знаете, как это дорого всегда мне обходится. Я-то знаю таких дур! — разволновавшись, снова забегала по комнате Романовская. — Делаешь вроде добро людям, а оборачивается злом. Она ведь что угодно наболтать может.

— Она еще сказала, что Юдин какие-то делишки затеял… Деньги мотает… Или, может, он, говорит, Глашку одаривает? — вставил невозмутимо Лешка.

— И вы спокойны! Вы, Панов! — вскипела Романовская.

— И вам не советую волноваться, — сказал тот сердито. — Надо поговорить с ней посерьезней — вот и прояснится все.

— Верно, верно, друзья мои… Нервы! Но кому это поручить, боже мой!?

— Положитесь на меня, — отозвался Панов.

— Спасибо вам… Вы самоотверженный человек, Павел Алексеевич!

— Да что там… Для дела же. А вы не расстраивайтесь. Эту Катьку можно и пристращать, а нет, так и… — Он многозначительно посмотрел на Лешку и Романовскую, — концы в воду.

Панов резко поднял руку и опустил ее.

Лешка с восхищением следил за Пановым.

«Вот дает! А как повернул ловко все это дело!»

— Надо успокоить бабенку, — сказал Панов. — Пусть она в каждой юбке не видит для себя врага. И потом, поменьше откровенничайте с ним.

— Да, да, — согласилась Романовская. — Я примирю их. Я постараюсь это сделать. И конечно… Конечно… Надо быть с ним осторожней.

— Ну вот! — весело воскликнул Панов. — Только и всего! А вы, кажется, обещали угостить нас? — наклонился он к ней и потер ладонь о ладонь.

Она подняла на него глаза. Посмотрела. Грустно улыбнулась, кивнула и решительно вскочила.

— А, будь по-вашему! — воскликнула она. — Слышите, и Глаша за вас! — она подняла палец кверху. Прислушалась. Кто-то тихо стучал в дверь.

ГЛАВА 7

Лешка лежал на койке прямо поверх одеяла и тупо смотрел в потолок, заклеенный обоечной бумагой, густо засиженной мухами. Голова его была перевязана мокрым полотенцем. Его мутило. Раза четыре он уже вскакивал и присаживался у таза. Вывернуло, кажется, уже всего наизнанку, а тошнота все не проходила. И выпил-то всего две малюсенькие рюмочки этого клопиного настоя, который называют коньяком. В тумане плыли пьяные фигуры. Липкая, неприятная, оголенная по плечи рука Глашки, ее влажный рот…

— Фу, — морщился Лешка от омерзения. О чем он говорил? Кажется, того самого Сологуба пробовал читать. Глашка визжала и сжимала под столом его колени. Романовская, почему-то картавя чуть-чуть, кричала: «Бгаво! Бгаво!»

Потом, кажется, граммофон завели. Топтались вокруг стола, будто кони на току.

Никакой дьявол тут не следил, кто какой рукой ел да как… Сама Романовская, раскрасневшаяся, падала у стола на стул, будто тумба, и ковыряла ножом в закусках.

— Мон шер! Что это такое? — прошелестел губами Лешка. — Черт его знает. Мон шер и мон шер…

И не догадывался Лешка в тот трудный вечер, что это «мон шер» соединится в одно слово и станет его прозвищем. Об этом уже напомнил через час Панов. Он позвонил Лешке.

— Как настроение, Моншер? — спросил он, смеясь. — Ав общем, должен тебе сказать, что начальство довольно тобой. Хорошо ты там разыграл эту встречу с Катькой. Молодец.

Лешка почувствовал на себе чей-то внимательный взгляд. Он осторожно повернул голову и увидел стоявшего у лестницы Авсенева. Громко, как рапорт, прокричал в трубку:

— Слушаюсь, товарищ начальник! Нет, никаких происшествий! Все в порядке!

— Ясно! — отозвался Панов, положил трубку и дал отбой.

— Кто? — прошептал Авсенев.

— Начальник милиции. Каждый день требует докладывать, — зевая, сказал Лешка.

— Ничего не замечаешь? Не усилили надзор?

— Обыкновенно… Всегда так: «Не видно ли подозрительных людей около магазина? Не следят ли за тобой».

Авсенев озабоченно вздохнул. Алексей успокоил его.

— Жулья боятся.

— Пошли, — кивнул в сторону комнатушки Авсенев. Там Лешка рассказал о посещении Романовской. Как она обрадовалась вести, которую принес ей.

— Это хорошо, — потер ладонь о ладонь Авсенев. — Ну а дело когда?

— О деле она мне ничего не говорила. А какое дело?

— Дело? — помялся Авсенев. — Какое там… просьба небось какая-нибудь.

Авсенев что-то еще пробормотал, Лешка так и не понял его. Видно, не хотел или не мог говорить всего, что затевает там эта Романовская. Однако, будто спохватившись, добавил:

— Там тебе причитается за услуги, это она говорила. Можешь триста рублей взять себе. Есть еще деньги?

— Да, может, триста наберется.

— Это твои. — И, заметив растерянность на лице Алексея, подмигнул дружески: — Вроде презентует. У нее так: за услуги платит.

Кровь бросилась Лешке в голову. Он с ненавистью посмотрел на Авсенева. «Ах, как бы я тебе врезал в поганую твою рожу, сука!» Стиснув зубы, отвернулся. «Презентует!» Его состояние Авсенев по своему понял. Он похлопал его по плечу.

— Она, видать, не жадная на деньги. В следующий раз отвалит побольше.

— И ты… И тебе презентует? Наверное, подороже?

Авсенев поморщился.

— Не будем об этом говорить, Сокол. Не расстраивайся, — и, кивнув, с кислой улыбкой вышел.

— Идейный, Сволочь, — прошептал Алексей, провожая его взглядом. — Презентует. Ха! Ничего, пригодятся государству. Позвонить Боброву.

Но пока он мудрил над завтраком, Виктор Петрович позвонил