За незримой чертой - Александр Михайлович Демченко

— Пожалуйста, запомните, — попросил Авсенев.

Лешка повторил про себя адрес и отдал бумажку Авсеневу.

— Итак, жду ответа. Да, чуть не забыл. Вас спросят: «Столярное дело знаете?» Скажите: «Привычное дело». — Авсенев повертел еще в руках Сологуба, притворно вздохнул и вышел.

У булочной Лешку кто-то окликнул. Он обернулся. Вытирая мучные руки о фартук, из открытого коридора подавала знаки Катька Червонец. Она была чем-то расстроена.

— Заходи, Лешенька. Заходи, будь ласковый, — умоляюще попросила Катька.

Они спустились по невысокой лесенке в подвальное помещение. Там из открытых дверей пекарни несло сильным запахом печеного хлеба, угаром.

Катька толкнула дощатую дверь вправо и первой вошла в небольшую комнатушку, завешанную кренделями и сушками разных размеров. Тут Катька, закрыв лицо руками, плюхнулась на табурет и разревелась.

Лешка растерялся.

— Ты что? Да говори же, что стряслось? — затормошил он ее.

Та, проплакавшись, высморкалась в тот же фартук и подняла на него покрасневшие глаза.

— Туда небось идешь? — спросила она.

— Куда?

— Ну к этой… шлюхе.

— Не понимаю, — пожал плечами Лешка.

— Так уж не понимаешь, — скривила губы Катька. — А я вот возьму вас всех и продам. Вот ей-богу! — она быстро перекрестилась. — Если она не отдаст мне Шурку… Решусь, ей-богу решусь. Куда она посылала его, знаешь? Нет! А теперь ведь он совсем глаз не кажет.

— Какого Шурку?

— Ишь ты… не знаешь… Юдина, вот какого!

— Неужели ты думаешь, что Ганна будет с твоим…

Катька перебила.

— Да куда ей, старой кочерге, да такого парня! Но она сводит его с той потаскухой… С Глашкой Первушиной. Туда ведь бежишь? На Певченскую? Переехала к ней ваша красавица. Она ведь всех подпаивает. Деньгами швыряется. Кто она? Что она маракует? Может, она контра какая, а?

— Ну уж и контра. Просто скучно ей. А при чем тут Глашка?

— Как же, хозяйку и не знаешь… Вот змея подколодная. И что она за собой Шурку таскает?

— Шурка ж вроде адъютанта… А потом, он нужных людей знает, на кого положиться можно.

— Это на жуликов-то да на ловчил можно положиться? Тьфу! Нашла опору. А я Шурку хочу на путь направить. Как все жить. Осточертело все. Он ведь, Шурка-то, на все руки парень. Занесло его. Закрутила разгульная жизнь. А тут эта ведьма глазастая пристала.

— Ладно. Ты успокойся. Я поговорю с ним, — пообещал Лешка. — Только ты не смей про Ганну и ее людей болтать. Поняла? Это для тебя плохо кончится. Мне сказала — больше никому. Ни одной живой душе, иначе и Шурке твоему веревка.

— Ой, господи! Мука-то, мука какая! — простонала Катька. И, вытирая глаза, дала слово, что не будет болтать.

— А ты уж, миленький, посмотри, посмотри там: не липнет ли эта доходная Глашка к нему, а?

— Ну вот это другое дело. Посмотрю и, если надо, пристращаю, — пообещал Лешка.

— Прошу тебя, миленький… Прошу, — бормотала Катька, провожая его, все еще всхлипывая.

…Дверь в небольшом двухэтажном доме открыла» Лешке молоденькая густо накрашенная девица с высоко^ взбитой пышной прической.

— Вам кого? — спросила она. Тонкие брови ее взметнулись вверх. — Вы столярное дело знаете? — оживилась, внимательно посмотрев на Лешку.

— Привычное…

— Проходите.

Лешка одернул на себе пиджак, заглянул в овальное зеркало, висящее в коридорчике, поправил сбившийся набок галстук.

Этот галстук — целая история. Лешка ненавидел его, презирал свой, как он говорил, «приказчичий вид» и носить не имел права как представитель передового авангарда молодежи, боевой комсомолии, пошедшей на штурм старых традиций и мод, но так было нужно.

Девушка («Глашка Первушина, — догадался Лешка, — певичка и содержательница небольшого кафе») пригласила в комнату. В полумраке (окна были зашторены) Лешка разглядел Панова и Романовскую. Они сидели на мягком диванчике и вполголоса о чем-то беседовали.

— О, мон шер! — произнесла, улыбаясь, Романовская и кивнула ему. — Проходи, Алеша.

— Здравствуйте, Ганна Михайловна, — произнес Лешка сиплым голосом и прокашлялся.

— Что с тобой, Алеша? — округлила глаза Романовская. А он и сам не ожидал этой сипоты в голосе. Кашлянул еще раз. Рассердился на себя. «Неужели трусишь?»

— Просто… наглотался холодной воды. Першит что-то.

— Глашенька! Глаша! — всполошилась Романовская. — У тебя там, кажется, остался портвейн со вчерашнего?

— Немного… в графине, — отозвалась та из кухоньки.

— Налей, пожалуйста, гостю… Ему плохо.

«Вот дурень», — возмутился про себя Лешка и решительно запротестовал:

— Да не пью же я. Ничего не надо… Все будет в порядке.

— Ах уж мне эти скромницы. Ты чем-то встревожен? — настороженно следила за Лешкой Романовская. — Я вижу… Что случилось, Алеша? Тебя Авсенев направил?

Лешка поздоровался кивком головы с Пановым и сел к столу. «Смелей… смелей… Делай все так, будто ты, а не она хозяин здесь. Тебе есть что сказать», — подбадривал себя Лешка.

— Он. Откуда б мне знать, где вы. Есть новости, — сказал он спокойно и серьезно и передал разговор с Авсеневым.

— Бездымный, — прошептала она. — Наконец-то смогу выполнить просьбу одного старого знакомого. Заядлый охотник.

Она встала, прошлась по комнате, нервно барабаня пальцами по черному лаковому ремню, стянувшему ее в талии. Остановилась около Лешки. Положила руку на его плечо и доверительно произнесла:

— Я верю тебе, Алеша… Да, это хорошо, что ты пришел, за добрую весть спасибо. Ты мне поможешь?

— В чем? — не понял Сокол.

— Наверное, бездымный — дефицит и не каждому продадут его, а?

— Я не в курсе.

— Павел, поможешь?

— А сколько надо?

— Я и сама не знаю. Я запрошу его. Ладно?

Панов пожал плечами.

— А вы б, Павел, помогли забронировать часть. Ну, может, фунтов двадцать.

— Я думаю, это не сложно, — согласился Панов. — Договорюсь с продавцом.

— Вот и спасибо! — обрадовалась Ганна.

Панов играл на гитаре какой-то старинный романс.

Дрожащими пальцами Романовская достала папироску. Закурила, сделав две-три глубокие затяжки, отрывисто произнесла, обращаясь к Панову:

— Вы не забыли мою просьбу?

— Какую? Ах с квартирой?

— Можем с вами и встретить их.

— Хорошо. Спасибо.

Из кухни вышла Глашка с подносом в руке. На нем графин портвейна, рюмки. Горка моченых яблок.

— К черту! — вскочила Романовская. — Глашенька, дорогая, вот тебе… — Она открыла ридикюль и, выхватив оттуда червонец, выбросила его на стол. — Будем пьянствовать! Беги, Глашенька, за коньяком, а я тут что-нибудь приготовлю. У нас мужчины в гостях и добрая весть. Да! Познакомьтесь! — повела она рукой в сторону Лешки. Тот встал и назвал себя.

— Ой, ой, — кокетливо присела хозяйка. — Скро-ом-ный какой! Ничего, мы еще с ним, Ганна Александровна, на брудершафт выпьем! — залилась она смехом, жадно обшарив Лешку нахальными глазами.

— Браво! Браво! — захлопал в ладоши Панов. — Обломай-ка его, Глашенька!

— Да уж будь спокоен… Попадет, не выпущу