За незримой чертой - Александр Михайлович Демченко

«Ну вот… Ничего и не стряслось. Просто Маша обманула меня. Ну и пусть. И правда, ведь столько времени не был тут».

Все по-прежнему и на кухоньке, и в чистенькой горенке. Вот разве половичков стало больше и подушек.

— А Маша меня перепугала, — стал рассказывать о встрече Лешка, когда Маша выскочила с самоваром в сени.

— У нее, Лешенька, действительно радость. Да и у меня тоже, — понизив голос, сказала тетя Капа. — Письмо получили… От Грани… Он ей там в любви объясняется… Ты только ни-ни… Ей неудобно…

— От Граньки? — задохнулся Лешка. — Откуда? Где он? Разве он не на задании?

— Уж не знаю, Лешенька. Только из Москвы пишет. Из какой-то специальной школы. Учится. И еще целый год учиться. И тебе кланяется. Пишет, что не знает твоего нового адреса. Хотел Боброву написать.

Тетя Капа передохнула и откровенно созналась, что очень рада за Машу.

— Теперь она сюда переселилась. Дед-то с хутора совсем съехал. С кордона-то. В деревню переселился. А Маша не поехала. В больницу я ее пристроила.

За столом Машенька, краснея, спросила Лешку:

— Ты не обидишься, Леш? Не обидишься?

— На что?

— Ну, понимаешь… Мы письмо от Грани получили. И куда-то я его сунула, хоть убей — не помню.

Лешка переглянулся с тетей Капой. Ну хитруля!

— Ай-яй-яй… Да как же это ты? — припадая губами к блюдцу, покачал головой Лешка. — Письмо — и вдруг потеряла!

— Так вот, — вздохнула притворно Маша. — Он тебе приветы передает. Учится хорошо.

— Ага. Учусь, говорит, хорошо. Стараюсь вовсю, — подтвердила тетя Капа. — По Лешке только скучаю.

— Во-во, по Лешке соскучился, пишет, — вставила Маша. — Вместе-то мы бы еще лучше учились. Так и пишет.

— Адрес не запомнили? — спросил Лешка.

— Запомнила, как же! — отозвалась живо Маша и, отодвинув чашку, стала загибать пальцы: — Значит, Москва, Главпочтамт, до востребования.

Лешка повторил за ней вслух, потом про себя.

— Запишешь? — спросила Маша.

— Нет. Запомнил.

— Ой ли? — не поверила Маша.

— Точно. Разбуди сонного — скажу, — усмехнулся Лешка.

— Ты не рад за него? — дрогнула в голосе Маша.

— Вот сказала! — фыркнул Лешка, избегая ее взгляда. — Конечно… Вместе бы… Но я все равно добьюсь, чтобы отправили и меня на учебу. Страсть как хочется учиться. Совсем ведь мы недоучками остались.

— Отправят, Леша. Отправят, — твердо сказала тетя Капа. — Сейчас в рабфак посылать станут из рабочего, класса, в училища разные.

***

…У своих ворот столкнулся с порученцем от Боброва.

— Пошли. Проведу.

— Разве он не у себя?

Прошли несколько улиц к речке Воронеж. У какой-то скобяной лавчонки остановились.

— Проходи, — сказал порученец и, не останавливаясь, прошел дальше.

Лешка перешагнул через порог лавки и столкнулся с Бобровым. Тот был в куртке железнодорожника. В руках огромные щипцы. Хозяин лавки пристально взглянув на Лешку, кивнул головой в сторону боковой двери. — Проходите, товарищи, — сказал он. В небольшой комнатке он оставил их вдвоем.

— Ну, докладывай, — потребовал Бобров, вытаскивая портсигар и закуривая.

Лешка рассказал о своей работе. О связях. О встрече с Романовской и, наконец, о подозрительной мастерской. Бобров позвал хозяина.

— Чья мастерская?

— Там жил жестянщик Гущин, — сказал тот. — Семьища шесть или семь человек. С куска на кусок перебивался. А сейчас вижу его частенько под хмельком. Будто человек клад обнаружил…

— Это интересно. Бери этого Гущина на себя, товарищ, — сказал Бобров.

Он тут же отпустил его и попросил рассказать Алексея о встрече с Графиней.

— Узнал?

— Наверно, сразу бы и не признал, да Панов предупредил. Здорово получается. У нее не разгуляешься. Две-три кружки и — шагом марш.

Бобров улыбнулся.

— Слушаются?

— Еще как!

— Хорошо. Передай ей: пусть найдет способ завязать знакомство с Гущиным.

— Ясно.

— Сколько взято припасов? Запомнил?

— Как же, помню. — И, немного подумав, Алексей обстоятельно подсчитал все «рейсы» с перекупленным порохом и другими припасами. — Так что теперь уже более трех пудов одного пороха набирается, пистонов более двух тыщ.

— Этих «охотников» на кордоне не приходилось видеть?

Нет, никогда раньше не встречался с ними Алексей.

— А эти отец с сыном, Виктор Петрович — эти чистые волки, — добавил он. — Что-то готовят… И зачем ждать?

Бобров задумчиво покусал свои усы. И, не глядя на парня, будто с кем-то споря, сказал резко, твердо: — Нет-нет. Только с корнями! А мы еще не знаем ничего о «профессоре», о всех связях Романовской. А идут они, по некоторым данным, далеко. За рубеж. — И, словно очнувшись: — Вот так, а тебе надо проявить себя на чем-то. Подняться в глазах Романовской. Может, она приблизит тебя к себе. Это важно.

Он прошелся по комнатушке. Остановился у полочки с книгами, вытащил одну из них и вслух прочитал:

— Сологуб… Сологуб. — И Соколу: — И что у этого Юдина с Катькой?

— Да ходит к ней…

— Ну хорошо.

Алексей вспомнил про встречу с эсером, которого разыскивали повсюду.

— А он, знаете, только в парике… Спокойно живет в городе, — взволнованно доложил Алексей. — У этой самой Романовской чуть ли уж не правая рука!

Бобров весело посмотрел на него.

— Значит, пристроился, говоришь, и в ус не дует?

— Так точно!

— Н-да… Ловкач! Ну, мы подумаем, подумаем, товарищ Сокол. Пусть он не волнует тебя. Будь здоров!

Лешка недоуменно посмотрел на него. И Панов и сам Бобров совсем вроде и не интересуются этим типом. В чем же дело?

Алексей принес изрядно потрепанный томик стихов Сологуба. (Бобров для него выпросил у хозяина. Неплохо, если он что-нибудь прочтет там одной особе весьма просвещенной.) За чтением стихов и застал его как-то Авсенев. Он взял, брезгливо морщась, книжку и удивился:

— Бог мой! Сологуб!

Лешка небрежно обронил:

— Потянуло к старому.

— Похвально, похвально, товарищ Сокол. Как это вам удалось раздобыть их?

— Какой-то из бывших целую библиотеку выволок на базар. Вот я и выбрал. Красивая на вид. Правда?

— Любопытно, — усмехнулся бухгалтер. — По переплету выбираем?

— А что, плохой разве? Да и стихи… Сами же говорите.

— Да нет. Ничего. Просвещайся, юноша. Хорошие стихи. Отменные. Изящные. — Он положил книжку, вздохнул. Покачал лысой головой, причмокивая и закатывая глаза, прочитал вполголоса какое-то стихотворение, повздыхал. — Божественная поэзия… А у нас, увы, проза. Будничная проза, увы!

— Что случилось?

— Я не могу службу покинуть. Понимаете? Работы до черта. А тут вот такое дело: пришел бездымный порох в бочонках. Наша общая с вами знакомая очень нуждается в нем. Давно просила сообщить, как только поступит. Так вот, если я записочку ей… а? Найдете время?

— А где я ее найду? — догадываясь, о ком говорит Авсенев, спросил Лешка. — У Катькиной родни?

— Нет, дорогой. Сменила она местожительство. С хозяйкой не