Искатель, 2011 №4 - Владимир Соколов

— Не считая участкового, — не удержавшись, добавил я.

— Участковый заходил, — зарделась женщина, — но ему по работе положено везде проверять...

— Проверять, где положено и где не положено, — съязвил оперативник и хитро улыбнулся.

— Это с какой стороны посмотреть, — парировала находчивая продавщица. — Вы, товарищи следователи, только его жене Зине ничего не говорите, а то она меня со свету сживет.

— Нам-то что, Люба. Мы не скажем, другие донесут, — возразил я. — Сколько секрет ни храни за семью печатями, он все равно наружу вылезет. Хватит об этом, давай ближе к делу...

— Или к телу, как сказал Мопассан...

— Виктор Иванович!

— Все, все, больше не буду!

— Люба, а вот кочегар Камак Николай не заходил к тебе в подсобку? — в упор задал я главный, интересующий нас вопрос.

— А что ему там делать? — не задумываясь, ответила Никитина. — Нет, он никогда в подсобке не был.

— А сам он незаметно не мог пройти?

— Нет, что вы! Я бы сразу увидела, мимо меня незамеченным никто пройти не мог. Да и пройти можно только через откидную крышку прилавка, а перелезать через него никто не будет. Я же сразу увижу!

Это утверждение продавца еще больше запутывало дело. Если Камак не был в подсобке, то как там оказался его амулет?

Я показал медвежий коготь Никитиной.

— Люба, тебе не знакома эта вещь?

— Вижу в первый раз.

— Вещица очень приметная, Люба, напряги память. Может быть, на ком-то видела этот талисман, вот, например, на кочегаре?

— Нет, товарищи следователи, ни у кого не видела этот коготь, и на Камаке тоже. Он мог его под рубахой носить, а там не увидишь.

— Гражданка Никитина! — перешел я на официальный тон. — Теперь о самом главном. Вы настаиваете на том, что из магазина украдено десять ящиков с водкой, — начал я очередную тему. — Преступник мог проникнуть в магазин только через входную дверь. Допустим, он подобрал ключ к навесному замку, но, открывая контрольный замок, он неизбежно нарушил бы контрольную бумажную прокладку. Правильно?

— Да, правильно.

— Так почему же она не порвана?

— Откуда я знаю, это вы должны объяснить.

— Объяснить необъяснимое? Это, наверное, и Господь Бог не сможет сделать, не то что мы, смертные сыщики, — вступил в разговор оперуполномоченный уголовного розыска. — А может, Люба, ты второпях не посмотрела на контрольку и не заметила, что она порвана?

— Что вы говорите! Я же не слепая была! Я понимаю, что для меня выгоднее сказать о том, что контрольная прокладка была нарушена. И для вас это, возможно, тоже было бы лучше. Но дело в том, что я видела своими глазами, что прокладка нарушена не была. Я еще, Виктор Иванович, в своем уме. Больше мне добавить нечего. Мне можно идти?

— Да, конечно, гражданка Никитина. Идите. Когда понадобитесь — пригласим.

После ухода свидетельницы мы с Виктором Ивановичем уныло констатировали, что в расследовании дела и выяснении, что же все-таки произошло в магазине, мы не продвинулись ни на йоту, а еще больше запутали ситуацию.

Однако мы твердо надеялись на то, что из любого безвыходного положения все равно рано или поздно найдется выход. Только для этого надо очень сильно постараться.

Допрос грузчиков Толи и Коли ничего нового не дал. Они боязливо смотрели на нас испуганными физиономиями, на которые наложило печать похмелье, не помнили, где ночевали и что делали вчера, путали даты и события. В конце концов рабочие окончательно заблудились в трех соснах, добиться от них чего-либо было абсолютно невозможно. Вдобавок ко всему Толик вполне серьезно заявил: «Гражданин следователь! А если мы что-то вспомним, то дашь нам немного опохмелиться?»

Я пропустил их намек мимо ушей, а вместо опохмелки выложил перед бухариками амулет и задал простой вопрос:

— Ребята! У кого вы видели эту вещь?

Грузчики внимательно посмотрели на коготь, осторожно потрогали его, развели руками, но потом неожиданно Коля ударил себя ладошкой по лбу и крикнул:

— Вспомнил, вспомнил! Весной я мылся в бане и видел этот коготь на тезке — Кольке Камаке, ну, кочегаре нашем, который зимой медведя-шатуна завалил. Вот, наверное, и срезал с него коготь. Его Колян даже в парилке не снимал, так и болтался тот на шее у него.

«Ну, с паршивой овцы, хоть шерсти клок, — подумал я. — На безрыбье и рак рыба. Хоть что-то удалось выбить из этих алкашей. Придется дать им рубль на бутылку вина, а то в следующий раз вообще ничего не скажут. Как пить дать!»

Взяв деньги, друзья повеселели, осмелели, но почему-то за вином пошли не в магазин, а в противоположную сторону.

«Где-то брагу по дешевке покупают, — подумал я. — Надо Сажину сказать, пусть проверит мои догадки. А в общем-то, я сам виноват, дал рубль, а теперь пятки назад? Как-то нехорошо получается...»

Я решил дополнительно допросить Нутэлкута Ивана, который первым из очевидцев поведал мне происхождение амулета.

Войдя в сельсовет, коряк тут же сообщил важную новость — я и рта не успел открыть:

— Владимила Василися! Ваня пло Колю никому нисего не скасал. Лот себе сасил, однако!

— Ну, молодец, Ваня. Злые духи тебя не обидят. Скажи мне, когда ты в последний раз видел Николая Камака?

— Ну, когда он мне говолил, что коготь потелял. В начале августа где-то. А сють поссе не видел, а слысал!

— Как это?

— После насего ласговола носью сол я сють-сють пьяный от Кати Каяк. Хотел у нее остаться, но она, собака, меня плогнала: «Иди, Ваня, домой! Ты сыбко пьяный, савтла плидесь!» А у меня ни в одном гласу! Се там — одну бутылку водки на двоих с Катей выпили. Плохосу я мимо магасина и вису из тлубы косегалки дым идет. Думаю себе: «Сасем это Коля песку топит? Тепло се на улисе. Совсем с ума сосел?» Я постусял в двель: «Отклой, Коля, это я — Ваня!» Косегал мне двель не отклыл: «Иди, Ваня, куда сел», — говолит. Я спласиваю: «Засем, Коля, ты песку топись? Тепло ведь, лето». А в ответ слысу голос Кайнына: «Не твое собасье дело. Вали отсюда. Савтла плидесь». Все. «савтла, да савтла», — говолят. Обидно стало. Я и усол.

Тучи над кочегаркой начали сгущаться, но в облачном небе над магазином по-прежнему никакого просвета не просматривалось.

«Дыма без огня не бывает, — констатировал я в уме, — а значит, надо будет выяснить, зачем Камак среди лета кочегарил печь, и что за дровишки пылали в ее