Искатель, 2011 №4 - Владимир Соколов

Я попросил председателя сельского совета:

— Петр Михайлович, расскажите мне все, что знаете о Камаке Николае.

Криворучко погладил рукой плешь на голове, вздохнул и выдал мне нужную информацию:

— Николаю двадцать шесть лет от роду. По характеру он замкнут и диковат, малообщителен. Работает в кочегарке около двух лет. До этого числился чабаном в оленеводческом совхозе, жил в чуме со своими родственниками, вел полукочевой образ жизни. Родился и вырос Коля в тундре в многодетной семье. Отца своего не знал. Да и где они отцы? У каждого ребенка был свой папаша. Коряки часто меняют жен, а корячки рожают от разных мужчин, порой даже сами толком не знают, кто настоящий отец ребенка.

Когда Коле исполнилось семь лет, его отдали в школу-интернат, где он закончил семилетку. На каникулы зимой и летом его отвозили в тундру погостить у матери, у которой кроме Коли было еще пятеро детей — три брата и две сестры. Они потом тоже пошли по стопам старшего брата в школу-интернат.

...Директор школы-интерната Малашенко Игорь Сергеевич встретил меня приветливо, как старого знакомого. Таковыми мы были на самом деле, так как раньше часто встречались по работе и в неофициальной обстановке.

Уяснив, кто меня интересует на этот раз, Малашенко на минуту задумался, а потом пояснил:

— Колю Камака помню хорошо. Обычный мальчик из корякской семьи. Прилежанием особым не отличался. Учился на тройки, двоек тоже хватало. По характеру замкнут, бирючок такой, знаешь ли. Хорошо рисовал, как и многие коряки. По рисованию всегда получал только пятерки. Водился за Колей грешок...

— Какой грешок, Игорь Сергеевич?!

— Вороват он был. Где что плохо лежит — не упустит. Воровал деньги у своих товарищей. В связи с этой страстью в шестом классе был поставлен на учет в милицию к инспектору по делам несовершеннолетних Шеринговскому. А так парень как парень, не хулиган и не дебошир, а воровал не он один. Многие подростки были заражены этой болезнью. Как там у вас называется — клептомания, что ли?

— Клептомания у психов, Игорь Сергеевич, а у обычных людей обычное воровство, — уточнил я обладателей болезненной тяги к кражам.

От директора я пришел в сельсовет и связался по телефону с Шеринговским:

— Здорово, Юра! Камака Колю помнишь? Он в интернате учился, на учете у тебя состоял.

— Василич, конечно помню, а что он что-то стащил?

— Пока не знаю, но находится под подозрением в краже из магазина.

— К этому все и шло. Я знал, что этим дело кончится. Коля при случае мог стащить все, что плохо лежит. Сколько я с ним ни бился, ничего не помогало. В одно ухо мои слова влетали, из другого вылетали. Потом уехал в тундру. А там что своруешь? Елку у медведя или орехи у белки? Года два назад я узнал, что Коля из стойбища сбежал в Слаутное и устроился кочегаром в магазине.

Не откладывая дела в долгий ящик, вызываю на допрос продавца Никитину.

На этот раз она пришла непричесанная, растрепанная и чем-то расстроенная. Под левым глазом красовался лиловый синяк.

— Что случилось, Люба? Кто это тебя?.. Что не так?

— Да все не так, Владимир Васильевич! Чую, что на меня недостачу повесите. А тут еще Зинке кто-то проболтался о наших с Сажиным отношениях. Прибежала она ко мне домой, стала скандалить. Мы и сцепились. Она мне в глаз засветила, а я ей клок волос с головы выдрала. Не знаю, чем бы все это закончилось, если бы не пришел Слава и не растащил нас.

— Раньше надо было своей головой думать, Любаша! Зачем с женатым мужиком связалась? Что, мало холостых? Да ты со своей внешностью только свистни, десяток прибегут! Эх, женщины, женщины. Ну ладно, я сам поговорю с Зиной. Может, уладим ссору?

— Вряд ли... Только вы меня, похоже, не за этим вызвали. Что еще хотели спросить?

— Что можешь о кочегаре сообщить, Люба? Поподробнее только.

— А что я могу сказать? Работал нормально, в магазине всегда тепло. Из кочегарки Коля почти не вылезал. Он сделал в ней стол и топчан. Дневал и ночевал там у себя. В магазин приходил только за продуктами. Иногда покупал спиртное, но не очень часто. Почти не разговаривал: «Здравствуйте и до свидания», — вот и все разговоры. Какой-то нелюдимый он. Другие к людям ближе жмутся, а он все от людей бежал.

Продавец ушла на работу, а я размышлял, что же делать дальше: «Чем дальше в лес, тем больше дров! И все больше сырые — дыму много».

...— Все, Виктор Иванович, терпенье мое кончилось! — в сердцах сказал я оперу. — Будем брать Камака! Чует мое сердце, что без него мы этот ребус не разгадаем. Пусть объяснит и про амулет — как он в подсобке оказался, и про дым — зачем летом печь кочегарил, и про многое другое.

— Давно пора, Василич! По своим каналам я узнал, что месяц назад по пьянке в компании собутыльников Кайнын сказал: «Я этой собаке, Любке, устрою козью морду, вспомнит Колю, да поздно будет!» Оказывается, Камак неровно дышал к продавщице и пытался к ней подкатить, но та его быстро отшила. Вот Николай и затаил злобу на зазнобу, а вместе с ней и на весь неблагодарный, по его понятиям, мир. А что он задумал — неизвестно, но мне кажется, что это как-то связано с нашим делом.

— Это очень важно, Виктор Иванович, и то, что ты сказал, еще раз свидетельствует о причастности Камака к краже. Я чувствую, что мы близки к разгадке этой тайны. Идем в кочегарку!

Мы с опером незамедлительно с решительными лицами последовали к кочегарке и увидели, что Камак Николай с сеткой продуктов вышел из магазина и зашел вовнутрь своего рабочего места и жилища.

Выждав минут пять, уверенные в том, что подозреваемый нас не заметил, и убедившись, что он больше никуда не пойдет, мы с Пенкиным толкнули дверь кочегарки и зашли в помещение.

Но... там никого не оказалось. Отсутствовал не только сам Николай Камак, но нигде не видно было даже его тени. Это привело нас в изумление и в замешательство.

На поленнице березовых чурок в левом ближнем углу сидело какое-то существо, напоминавшее собаку, но больше похожее на помесь бульдога с носорогом. Метис имел вместо туловища — березовое полено, к которому снизу крепились четыре кривые толстые ноги, а спереди рыло гиппопотама в уменьшенном размере. Рыло щерило маленькие зубы и громко лаяло на нас. И этот лай больше походил на хрип простуженного