Искатель, 2011 №4 - Владимир Соколов

— Молда! — уточнил коряк. — Не снаю, насяльник! Нисего не имел... Плосто скасал, и все.

— Просто не бывает, Коля! На все есть свои причины и свои намерения. Сказал и сделал! Почти отомстил, если бы мы тебя не замели, да еще с поличным, прямо на месте преступления — в вырытом тобой подкопе. Скажи, где водка, и поставим точку. Хватит лепить горбатого.

— Не снаю! Иссите! — услышал я ответ попугая.

Я задумался. И тут перед моими глазами возник Гуляш, сидящий на поленнице. «А что, если?..» — мелькнула в голове неожиданная мысль.

Я позвал Виктора Ивановича, взял с собой Камака, в качестве понятых пригласил грузчиков Толю и Колю, которые посмотрели на меня глазами новорожденных телят, в надежде, что я дам им молока из-под бешеной коровы.

В этой теплой компании отправился я в кочегарку для производства обыска. Делегацию мерзким хрипом приветствовал Гуляш с высоты горы дров. Пришлось его оттуда вытурить. А затем я предложил рабочим разобрать поленницу. Раскидать ее им не составило большого труда. Я обратил внимание, что лицо Камака стало унылым и озабоченным, он время от времени порывался что-то сказать, но потом осекался. Видимо, он понял, что говорить что-либо уже поздно и его поезд ушел.

Под поленьями березовых чурок земля была рыхлая. Я разгреб ее рукой, и на меня посмотрело горлышко стеклянного сосуда. Я потянул за горло, и в моих руках оказалась не морковка и не свекла, заготовленные на зиму, а самая что ни есть пол-литра «Московской» водки. А за ней последовали вторая и третья.

Все присутствующие выдохнули: «Вот это да!», а у Толи с Колей даже потекли слюнки. Однако водочки им сегодня не обломится, так как это были вещественные доказательства.

Грузчикам пришлось изрядно потрудиться, так как в большой яме оказалось зарыто ни много ни мало, а двести бутылок водки, пересыпанных опилками и переложенных кусками стекловаты.

Камак почесал затылок и заявил:

— Тепель все скасу, насяльник. Рас наели — куда Коле девася?

— Теперь уже поздно говорить, Коля. Мы за тебя уже все сказали. Разве мы тебя не уговаривали сказать правду? Аты уперся, как баран в новые ворота, и ни в какую: «Я не я, и лошадь не моя!» Так что поздно каяться. А впрочем, твое чистосердечное признание вины, раскаяние и подробный рассказ о том, как ты до такой жизни дошел, суд может принять во внимание.

— Сем-то я могу помось? Вы се не все снаете.

— А что, например?

— Куда я семлю таскал, наплимел.

— И куда же?

— На свой оголод, в балоску за постой. Там я калтоску сасаю!

— И что, по ночам, наверное, грунт, носил? И в чем перетаскивал? Чем копал?

— Засем по носям, носью лыл нолу, набелу два ведла земли, а днем несу на оголод. А копал сапелной лопаткой. Она там в яме лесит.

— И что, люди видели, как ты ведра носил?

— Конесно, видели! А сто? Несет селовек землю на свой оголод и пусть несет, а где он ее всял — какая ласниса?

Я подумал, как все-таки странно устроен человек? Пока жареный петух в задницу его не клюнет, он не почешется, не поинтересуется что, почем и откуда? А когда клюнет, то чаще всего бывает уже поздно что-либо предпринять или изменить. Задали бы местные жители себе простой вопрос: а почему это кочегар из своего жилья землю носит и где он ее, родимую, берет? — и просигналили бы куда надо и кому надо. Смотришь — и не дали бы землекопу рыть подкоп под магазин. И не было бы никакой кражи и всего этого запутанного разбирательства. Так нет, не клюет петушок в попу, ну и не надо задавать самому себе лишних вопросов. А потом хоть потоп. Когда клюнет, тогда и думать будем. Странная человеческая логика! Не правда ли?

...Я не забыл данного продавщице Любе обещания и пытался уладить ссору в любовном треугольнике. Но лучше бы я не совал свой нос в эти Бермуды! Зина представила меня как сводника и попустителя адюльтера любимого супруга Славы с «проституткой» Любкой. На развод Зинка подавать не стала: «Мужья-участковые в погонах на дороге не валяются!» Мудрая женщина ограничилась лишь тем, что ударила изменника скалкой по голове, набив ему шишку и причинив легкое сотрясение мозга. Вдобавок назвала его слаутинским кобелем и паразитом. Славик после примирения еще долго спрашивал у жены: «Зина! Ты не могла скалку поменьше взять? Выбрала самую большую!» «Скажи спасибо, что скалкой шарахнула, а не березовым поленом, мерил бы скалки теперь где-нибудь в дурдоме!» — отвечала своенравная супруга.

...Все бутылки с водкой были тщательно вымыты в бочке с водой Толей и Колей, помещены в деревянную тару и отданы на ответственное хранение под расписку продавцу Никитиной. При пересчете не хватило одной бутылки водки, а причиной тому было веселое настроение грузчиков. К вечеру они ходили навеселе, и от них за версту разило свежим водочным перегаром. Вскоре выяснилось, что бухарики во время работы сперли бутылку водки, которую втихаря приговорили, не отходя от кассы.

Воришек можно было привлечь к ответственности за мелкое хищение социалистической собственности, каковой являлась найденная водка, но потом, поразмыслив, я делать этого не стал.

Все-таки Толя с Колей изрядно потрудились, а всякий труд должен быть адекватно оплачен. Поэтому они оплату предпочли взять натурой, а не деньгами, на которые купили бы эту же бутылку, и посему подлежали прощению. Я и простил воришек. Но так как Люба категорически отказалась возмещать причиненные убытки, мне пришлось это сделать самому из собственного кармана. Я не расстроился, так как следователям зачастую приходится оплачивать труд рабочих, понятых, а иногда и обвиняемых деньгами из своей зарплаты. К сожалению, возмещение государством некоторых непредвиденных расходов, возникающих в ходе следствия, законом не предусмотрено.

Рейсовый самолет должен был прилететь через полчаса. Виктор Иванович караулил землекопа, а я зашел в магазин еще раз осмотреть подсобку, а заодно и попрощаться с Любой.

Не успел я сказать «здравствуй и до свидания», как Никитина стала меня благодарить:

— Спасибо вам с Виктором Ивановичем, что нашли вора, а то мне долго пришлось бы платить недостачу.

— Не за что, Люба. А почему ты не сказала мне, что кочегар за тобой ухлестывал, а ты его отшила?

— Так подумала о том, что и одного кочегара в лице Славика уже достаточно. А тут еще один ухажер! Что бы вы обо мне подумали? Вертихвостка какая-то!

— Так оно