Король Гарлема - Саша Южный

Глаза таксиста были просящими и красными от недосыпа. Ему приходилось нелегко: жена, двое детей, плохое знание Нью-Йорка и не очень хорошее – английского. Я часто выручал его, выводя клиентов через черный ход, где уже стоял чекер Ландисмана.

Я кивнул, вернулся в бар и попросил Хосе сварить кофе.

В зале, между тем, кипела настоящая буря страстей, которая отбрасывала проигравших к периферии, то есть к стойке бара, где они подбадривали себя двойными дозами спиртного и с высоты табуретов отыскивали в зале новый объект вожделения. Я искренне желал им удачи.

Временами между такими неудачниками как бы случайно вклинивались наши «ангелы спасения». Девушки не предлагали себя, а, заказав кофе, болтали о чем-то, спокойно ожидая, пока взгляды мужчин не станут заинтересованными. Когда подобный прием проделала Роза, и ею заинтересовался невзрачный тип, неуверенный в себе даже после третей порции виски, я понял, что клиент для Ландисмана созрел.

– Выйдете через черный ход, – негромко обронил я за спиной Розы.

Она кивнула в ответ.

– Алекс! – окликнула меня Зоя. – Постой возле меня, а то от кавалеров отбоя нет.

Я встал рядом с ней, не переставая наблюдать за залом.

Роза ушла с клиентом через несколько минут, а у стойки появились две студентки, подрабатывающие проститутками. Обе белые, веснушчатые и туповатые для той игры, которую вели с мужчинами наши штатные девочки.

Потом вернулась Тайо, очень довольная. Вскоре она ушла с другим клиентом, а я вдруг обнаружил, что девчонки хорошо поработали и теперь в зале чувствуется дефицит мужчин. Я выгнал из бара студенток и вышел вслед за ними на улицу. Было около четырех часов утра. Когда я вернулся обратно в зал, из-за столика поднялась женщина лет тридцати в длинном, сильно декольтированном платье и направилась ко мне. Ее слегка пошатывало.

– Почему не выключают свет? – спросила она слегка заплетающимся языком. – Все ждут.

Несколько мгновений я непонимающе смотрел на нее, а потом снова обвел глазами зал и вдруг понял, за каким чертом в нем в такое время еще полно народу, который весь без исключения пьянее пьяного. Раньше в столь поздний час здесь оставалась от силы одна четверть посетителей.

– Сейчас погаснет! – пообещал я и направился в посудомойку.

– Ильгам, ты знаешь, где главный рубильник?

Монгол уже разделался с посудой и теперь дымил сигаретой, с удовлетворением оглядывая горы чистых стаканов и блюд. Он повернулся ко мне и кивнул.

– Пойди выруби.

– Не влетит? – флегматично осведомился Ильгам, поднимаясь с табурета.

– Не влетит!

Я не дошел до стойки самую малость, когда в баре погас свет. Темнота сначала медленно, потом все решительней стала наполняться шуршанием ткани, нежными, едва слышными вздохами и другими звуками, о происхождении которых нетрудно было догадаться.

– Алекс? – неожиданно раздался в темноте голос Витуса. – Кто это со светом балуется.

– Это я Ильгама попросил. Включить?

– Пускай, – сказал Витус. – Кстати, сегодня тройная выручка.

Я повернулся лицом в сторону подсобки, где был рубильник, и позвал:

– Ильгам, ты где?

– Здесь я! – неожиданно близко зазвучал его голос.

– А мы думали, что тебя уже где-нибудь насилуют, – сказал Витус.

Монгол только шмыгнул носом где-то слева от моего плеча и ничего не сказал. Потом раздалось бульканье, мой нос уловил запах виски, а голос Витуса произнес:

– На, Ильгам, утешься. Это самое дорогое, что есть в баре. Тебе тоже плеснуть? – на сей раз Витус обращался ко мне.

– Каплю! – ответил я и тут же почувствовал, как мне в руку ткнулся стакан.

– А мне можно? – раздался в темноте голос Хосе.

И ему в ответ тут же раздалось новое бульканье.

Потом хлопнула дверь с террасы, и до нас донесся голос Фреда:

– Эй, есть тут кто-нибудь?

– Давай сюда, Фред, тут наливают на дармовщину, – позвал его монгол.

– Дармовщина! – со вкусом произнес Фред. Он знал, что обозначает это русское слово, и стук его каблуков стал приближаться к стойке бара.

Мы пили молча, в полной темноте. Из зала до нас доносились легкая возня и нежные стоны. Мы не видели лиц друг друга, но каждый из нас понимал другого. Мы были солидарны с тем, что происходило сейчас в баре. Темнота, смешанная с запахом виски и женскими вздохами, возбуждала и объединяла нас, пятерых одиноких мужчин. Пятерых потому, что американская жена Витуса была еще хуже, чем одиночество.

Когда за последним посетителем закрылась дверь, я налил себе полстакана красного вина, чтобы лучше спалось, и вышел на террасу. Дождь лупил по ней длинными косыми струями. Некоторое время я наблюдал, как от края океана в небо ползет испачканный тучами рассвет, а потом посмотрел на свой стакан – он был полон дождя. Выплеснув из него воду вместе с вином я, вернулся в бар.

Я поднялся к себе, разделся и лег, думая о том, что как только Эдгар полностью придет в себя после ранения, наша экспедиция отправится на Гаити. Пока мой шеф находился у себя дома под присмотром врача-эмигранта.

Во сне мне явилась Лерка, а за ней и все остальные, живые и мертвые. Чепер что-то негромко говорил мне, я напрягал слух, но никак не мог разобрать его слов, потом пришла Зарина в обнаженном виде, за ней Сева, Парадокс и даже Директор.

* * *

Проснулся я взбудораженным, поняв, что больше уснуть мне не удастся, встал и спустился вниз. Сола поставила передо мной чашку кофе. Глотая его, я молча наблюдал, как в щель между окном и портьерой сочится грязноватый свет дня.

Потом входная дверь распахнулась, и в ее проеме возник Витус с зонтом в руке. Пройдя к стойке, он молча кивнул мне и попросил у Солы виски. Та налила ему обычную порцию – на два пальца. Витус, не говоря ни слова, забрал у нее бутылку, набулькал себе полный стакан и тут же залпом осушил его. Сола молча покачала головой, проворчала что-то насчет русских и отошла в сторонку. С минуту Витус сидел неподвижно, ожидая «прихода», потом обмяк и произнес первое слово:

– Сука!

А затем полез за сигаретами.

Я одобрительно кивнул и покосился на Солу. Но оказалось, что это к ней не относится. Витус имел в виду свою американскую жену. «Американская жена» – это было его собственное выражение. «Моя американская жена», – так он и говорил.

Я приготовился выслушать очередную историю из семейной жизни Витуса, которая в последнее время у него совсем не ладилась.

– Приперся я домой в шесть утра, – начал Витус. – Супруга не спит – депрессия. Это у них модно. И заявляет мне: «Хочу сухого вина!» Обычно