Мертвое озеро. Возвращение - Керри Райан

– Не забывай, что она винит меня в смерти Кэлли, а тебя ненавидит за то, что ты «спишь с врагом». – На последних словах я изображаю в воздухе кавычки. – Соответственно, у нее появляется мотив тебя подставить.

– Я лучше, чем кто бы то ни было, знаю, что горе делает с нашим разумом. Иногда боль слишком сильна, и тебе приходится куда-то ее выплескивать. В первую очередь поэтому я и связался с «Погибшими ангелами». Так было легче, чем горевать. И все равно мне хочется думать, что я никогда не зашел бы так далеко, как Миранда, или Лео, или – потенциально – Роуэн.

Мне тоже хочется так думать, однако в свое время Сэм выследил меня и снял дом по соседству, чтобы шпионить за мной, а потом заставить признаться в пособничестве Мэлвину. Правда, куда важнее, что когда Сэм узнал меня, когда познакомился с моими детьми и стал проводить время с нашей семьей, то понял, что ошибался.

Но что, если б вы не познакомились? – спрашивает голосок у меня в голове. – Если б ты не наняла его чинить крышу? Если б он не привез Коннора домой после того, как его побили в школе? Если б не сидел у вас на кухне вечерами за ужином или на террасе, попивая пиво и любуясь закатом?

Что, если б мы никогда не узнали друг друга? У него не появилось бы возможности изменить мнение. Он продолжал бы носить в себе гнев и скорбь.

Куда бы Сэм их выплеснул? Он хотел добиться от меня признания. А в его отсутствие что бы он сделал – применил силу? Совершил убийство?

Он говорит, что никогда не зашел бы так далеко, как Миранда, или Лео, или Роуэн, но откуда человеку это знать, пока его не подтолкнут к самому краю?

16

Ночью я просыпаюсь оттого, что мир взрывается. Снаружи несется грохот, потом треск дерева – кто-то ломает нашу входную дверь. Звенит разбитое стекло. Воет сирена. У меня нет времени подумать; я действую, повинуясь инстинктам, выработанным за долгие годы тренировок. Скатываюсь на пол и ныряю под кровать. В считаные секунды нажимаю пальцем на биометрический замок и хватаю свой «ЗИГ-Зауэр». Его тяжесть в руке слегка меня успокаивает.

Как всегда, мои кроссовки стоят возле кровати, и я автоматически сую в них ноги. Сэм по другую сторону тоже вскочил и схватил оружие. На его лице ничего нельзя прочесть – челюсти крепко сжаты, глаза холодны как лед. Режим солдата. Он жестом показывает мне лечь обратно на пол, а сам крадется к двери спальни.

«Мои дети, – думаю я. – Наши дети». Их комнаты дальше по коридору, между нами и входной дверью. Между мной и неизвестной угрозой, только что ворвавшейся в наш дом. Я должна добраться до них. Без вариантов. Мной движет первобытный импульс, который невозможно подавить.

Я бросаюсь к двери.

– Гвен, погоди, – шипит Сэм, его голос едва слышен за ревом сирены. Однако ему известно, что я не остановлюсь.

Мне хватает сообразительности пригнуться, когда я приоткрываю дверь и выглядываю в коридор. В воздухе гремят крики – команды. Сирена надрывается, разрывая ночную тишину. В темноте мелькают лучи фонарей, пятна света мечутся по стенам и останавливаются на двери Коннора.

Мужчина в черном, со шлемом на голове и в бронежилете, крадется по коридору. У него в руках штурмовая винтовка – не вскинутая вверх, но и не дулом в землю. Он держит палец на спусковом крючке, готовый открыть стрельбу. Он похож на военного или полицейского, но наверняка не скажешь.

– Гвен Проктор! – кричит мужчина низким властным голосом, кипящим от гнева. – Сэм Кейд! Бросайте оружие и выходите с поднятыми руками.

Я смотрю на Сэма. Какого черта? Он качает головой. Тоже ничего не понимает.

Страх волной пробегает по моему телу. Следом приходит нерешительность. Первое побуждение – подчиниться их приказам. С детства меня учили уважать полицию и вообще власть. Однако дважды люди, переодетые полицейскими, вламывались в мой дом. И оба раза похищали моего сына.

Я не доверяю копам. Не могу. Не после такого.

Если эти люди действительно копы. Я прекрасно осознаю, что они могут входить в какую-нибудь воинствующую группировку.

Дышу, коротко и прерывисто, пытаясь решить, что делать дальше. В моем доме около полудюжины незнакомцев в боевой экипировке и с оружием в руках.

Мужчина, идущий первым, останавливается у двери в спальню Коннора. Стучит в нее кулаком.

– Полиция! Бросайте оружие и ложитесь на пол, руки в стороны!

Он нажимает на ручку, но дверь заперта.

«Молодец, Коннор», – думаю я. Он поступил, как я его учила: запер дверь при возникновении угрозы.

Но это не помогает. Первый мужчина кивает второму, тот берется за тяжелый металлический таран, размахивается и ударяет в дверь. В стороны брызжут щепки. Я слышу, как кричит мой сын.

Это меня добивает.

– Прекратите! – ору я, выскакивая из комнаты и надеясь лишь, что это правда полиция. Я готова на что угодно, лишь бы отвлечь внимание от Коннора.

Мужчина у дверей поворачивается ко мне. Его взгляд сразу же падает на пистолет. Я держу его в опущенной руке, но это не имеет значения. Мужчина вскидывает винтовку, целясь в меня.

– Пистолет! – выкрикивает он. – Она вооружена!

Другой офицер подхватывает его крик; звуки мешаются с ревом сирены, шум раздирает барабанные перепонки.

Кажется, сам воздух дрожит, заряженный электричеством. Я почти физически ощущаю направленные на меня агрессию и страх. Они вот-вот начнут стрелять.

Бросаю пистолет и растопыриваю пальцы, чтобы показать, что больше ничего не держу. Мне страшно поднимать руки, чтобы в этом не усмотрели попытки нападения. Любое движение может спровоцировать выстрел.

– На землю! – кричит мужчина. – Сейчас же!

Я вижу белки его глаз – верный признак страха. Напуганный человек опасен. Я подчиняюсь приказу. Но сперва ногой отталкиваю пистолет от себя по коридору.

Как только мои колени касаются пола, еще двое вооруженных людей наваливаются на меня, грубым жестом заворачивают мне руки за спину и держат.

– Где девочка? – кричит один из них. Его лицо так близко, что мне на щеку попадают брызги слюны.

Люди в черном заполняют мой дом. Над крышей грохочет вертолет, его прожектор бьет в окна.

– Что происходит? – кричу я, пытаясь понять, в чем дело. – Кто вы?

Мужчина яростно трясет меня:

– Девочка!

Он имеет в виду Ланни? Я качаю головой. Ни за что на свете. Я не сдамся – уж точно не в том,