След у черной воды - Андрей Анатольевич Посняков

— Что ж, до свидания!

Алтуфьев спрятал усмешку: все материалы на Бобрикова он передал в ОБХСС. Тому будет чем заняться…

— Отпустил? — Не прошло и пары минут, как в кабинет заглянул Щербакин, и. о. прокурора. — Вот и молодец, вот и правильно! А то ведь такие люди звонят, интересуются! Даже сам шеф — и тот… Несмотря на то, что в отпуске. Прямо из Гагров и позвонил… или из Гагр. Как правильно-то?

— Да не знаю. — Владимир Андреевич вытащил свой любимый «Памир».

— О! «Нищий в горах», — хмыкнув, достал портсигар и Щербакин. — И я с тобой покурю, за компанию. Подозреваемый по делу, я так понимаю, теперь тот, чесночник? Ну, судя по твоему докладу, — так?

— Да, пожалуй, так. — Выпустив дым, Алтуфьев посмотрел на часы. Скоро надо ехать за Мартой… Потом забрать детей — и махнуть за город, на речку! Распогодилось… А с утра такой был ливень!

— Так не нашли его еще? — не отставал Щербакин. — Этого, как его… Курочкина.

— Курицына.

— Ну Курицына, какая разница? Ты, Владимир Андреевич, отдельное поручение операм местным направь! Чтоб все деревни перешерстили.

— Направил уже. И операм, и участковым… Думаю, скоро найдут.

— Ох, Владимир Андреевич! Скорей бы! Затянем дело — меня потом шеф с потрохами съест! Так что — любая помощь.

— А вот это, Владислав Алексеевич, очень бы хорошо! — обрадовался Алтуфьев. — Ты ведь в местном РОВД, считай, свой… Так попинал бы, чтоб пошустрее работали!

— Так подгоню! А что надо-то?

— За человечком одним последить. Зовут Панталыкин Михаил. Приемщиком стеклотары трудится.

* * *

— Да кого там черти-то принесли? Вот ведь! Не дают отдохнуть честным гражданам!

Обдавая округу ядреным запахом недельного перегара, на крыльце барака показался мужик лет сорока. Тощий, небритый, в сандалиях на босу ногу, в синих отвисших трениках и рваной майке. Длинные, покрытые тюремными наколками руки, короткая — в скобку — стрижка, мосластое лицо, оттопыренные уши. В правой руке между пальцев — дымящаяся «беломорина».

Красаве́ц! Подучетный элемент, ранее неоднократно судимый гражданин Гольцов, собственной персоной. Кличка — Голец.

— Здорово, Трофим, — подойдя, поздоровался участковый. — Как живешь-можешь? Мы это… пройдем?

Дорожкин заглянул к «элементу» не один, а на пару с опером, Мезенцевым Максом.

— И вам не хворать, граждане начальнички! — Гольцов испуганно прищурил свои и без того узкие глаза, на тонких губах промелькнула на миг презрительно-вызывающая ухмылка. — Ну, хотите — дак проходьте, перечить не стану! Только у меня это… не прибрано.

— Ничего, мы привычные, — поднимаясь по скрипучим ступенькам, пошутил Макс.

Не прибрано — это было еще мягко сказано! В комнате — она же и кухня — на застланном старыми газетами столе, стоявшем между двух накрытых каким-то тряпьем коек, валялись хлебные огрызки, кости, остатки мелких сушеных рыбок — сущиков, яичная скорлупа, шелуха от лука и полтарелки белого — овсяного, на крахмале — холодца, видно принесенного каким-то доброхотом. Еще имелись стаканы и недопитая бутылка из-под сухого вина. Над всем этим натюрмортом тучей вились большие зеленые мухи.

Кроме стола и коек из мебели были только пара табуреток, самодельная деревенская скамейка и старая тумбочка-буфет. Работал стоявший на тумбочке старенький переносной приемник «Гауя» с похожим на циферблат окошком настройки. Шла передача «В рабочий полдень»…

— Дорогие работницы молочной фермы совхоза «Красный октябрь», для вас поет Муслим Магомаев! Принимайте музыкальный подарок!

У тебя глаза, как звезды,

И светлы и чисты…

К старым обоям были прикноплены вырезанные из журнала «Советский экран» красотки-актрисы, некоторые даже в купальниках. В дальнем углу виднелся ящик с аккуратно составленными пустыми бутылками, как видно, предназначенными на сдачу.

Два «мерзавчика» по 0,25 «Московской особой», ну и крепленое вино в бутылках по 0,7 и по 0,5 литра: «Золотая осень», «Осенний сад», «Плодово-ягодное»…

— О, «Анапа»! — Наклонившись, Дорожкин вытащил бутылку с желтой этикеткой. — Однако, два тридцать! Кучеряво живешь!

— Дак ведь работаю, гражданин начальник! — горделиво отозвался Гольцов. — В лесхозе, на «елочках».

— В лесхозе? — Участковый хмыкнул и прикрутил громкость у приемника. — А нынче что дома сидишь? Выгнали?

— Хэ! Кто ж меня выгонит? Я это… приболел.

— Вижу, как приболел. С кем вчера пили?

— Так это… как всегда, — приосанился выпивоха. — Сомыч заходил, потом Венька Карташов заглянул, ненадолго. Еще Ванька Фурыгин, тракторист: его жена выгнала. Так он тут и заночевал… Вот, недавно только ушел.

— Ясно, все те же лица… Еще Тюлю указать забыл. Курицына…

— Тюля-то? — Голец пригладил лысину. — Так его уж дня три не видать. А приехал он еще в ту субботу или в пятницу. И все у меня. Кажный вечер. Зуб у него заболел — чеснок жрал. Потом вроде отпустило. Так он и уехал. Ну, или на рыбалку он вроде собирался. А сегодня уж и на работе, поди. Ударник труда!

— То есть ты его, получается, с выходных не видел? — уточнил Мезенцев.

Гольцов развел руками:

— Выходит — так. А что, натворил чего?

— Так… ищем…

— Но-о… Он, вообще, спокойный, Тюля-то. Одно слово — Тюлень!

Выйдя на улицу, милиционеры направились к оставленному неподалеку мотоциклу.

— Если и впрямь на рыбалке, то можно даже и не искать. — Дорожкин дернул ногою кикстартер. — Озер здесь прорва.

— Так, может, у себя? Ну, в бабкиной избе, — предположил Максим. — Пришел — отсыпается, рыбу на заборе вялит. Давай-ка заглянем!

— Да-вай!

Зарокотал мотор…

…Оставив служебный «Урал» чуть поодаль, до конца деревни коллеги прошлись пешком.

— Оп-па! — походя к покосившемуся забору, насторожился Дорожкин. — А калитка-то…

— Да вроде закрыта… — Мезенцев присмотрелся. — Хотя… Ага! Петелька-то не накинута! А на двери, однако, замок.

— Тсс! — Прислушиваясь, участковый приложил палец к губам. — Слышишь? Вроде как голоса! Вон, за кустами…

— Там сарай какой-то. С окном!

— Летняя кухня или веранда. Глянем осторожно!

— Ага.

Макс вдруг вспомнил свой собственный сарай — место своего подросткового обитания. Койка, старый верстак, радиодетали. Фотоувеличитель с ванночками и красным фонарем, бачок для проявки пленок. Все до сих пор там. Вся жизнь там прошла, все детство. К слову, в школе и в местном клубе без Макса не обходился практически ни один вечер танцев. Там ведь надо было что-то паять, чинить, звук выставить. Так просто ничего не работало!

Ну, это дома… А здесь…

Что бы сие ни было — кухня или веранда, а строение уже изрядно-таки покосилось и требовало основательного ремонта. Вокруг густо разрослись черная смородина и малина. Максим сорвал ягодку… и замер! Сквозь приоткрытую