Чумной Лис - Ольга Михайлова

но теперь эти богатства казались холодными и чужими. Тяжёлые бархатные портьеры, резная мебель, инкрустированная перламутром, — всё это лишь подчёркивало безысходность и безвыходность ситуации. На туалетном столике, среди флаконов с благовониями и серебряных гребней, лежала кисть, испачканная тушью. Казалось, принцесса писала до последнего мгновения, но что именно?

Воздух был густым и неподвижным, словно пропитанным невысказанными словами и застывшими слезами. Принцесса Ли Ицзюнь висела на шёлковом шарфе, привязанном к тяжёлой потолочной балке. Её тело, облачённое в лёгкое платье цвета жасмина, казалось хрупким и беззащитным, а застывшее, искажённое лицо — полным безмолвного упрёка.

Тем временем взгляд Ци Цзинь Юэ скользил по деталям. На небольшом столике рядом с кроватью стояла недопитая чашка чая, а рядом — драгоценная заколка и книга. На полу стояла жаровня, увенчанная изящной резьбой, но более всего внимание привлекал едва уловимый, но настойчивый запах. Он напоминал что-то хищное, проникающее, с нотами мускуса и чего-то пряного. Ци вздохнул. Снова он, этот лисий запах…

Ци медленно подошёл к окну и приоткрыл его, внутрь ворвался свежий воздух, но даже он не мог рассеять гнетущую атмосферу. Тонкий лисий дух, казалось, стал чуть слабее, словно какая-то невидимая сила пыталась отвлечь от себя внимание. Глаза Ци сузились.

— Снова эта вонь…

Ци склонился над книгой. Пальцы его перелистывали страницы, останавливаясь на одной, отмеченной лёгким помятым уголком.

— Стихи, — прошептал он, проведя кончиком пальца по строкам. Потом осторожно поднял чашку, вдыхая остатки аромата. — Белый чай Фаньдао, — произнёс он, — он для успокоения.

— Её служанка подтвердила, что принцесса часто пила его перед сном, — сообщил Лю Бинь.

Ци Цзинь Юэ огляделся, его взгляд зацепился за курильницу на полированной поверхности ночного столика.

— Этот запах… — пробормотал Ци, — нет, не отсюда… Везде и нигде…

К Ци приблизился Ли Лунчжэнь

— Это она сделала сама? — без обиняков спросил он.

— Нет, это то же самое, что с Шэнь Гоцинь. Запах вокруг тот же…

— Но она была в отчаянии! — возразил Ли.

— Я обыскал дом Цао, ничего не нашел и тоже был в отчаянии. Но не повесился же. Просто пошёл и напился… Я, конечно, не принцесса…

К ним подошёл Лю Бинь.

— По-твоему, это самоубийство? — обратился к нему Ли Лунчжэнь.

— Вовсе нет, — уверенно хмыкнул Лю, — как она забросила шелковый шарф на балку в чжан высотой? Тут без лестницы не обойтись. Ну и где в её покоях эта лестница? А думать, что она сама незаметно принесла её из сада, привязала шарф к перекладине, потом унесла лестницу обратно так, что никто ничего не заметил, вернулась и повесилась, хм, не чересчур ли? Тут охраны на каждом шагу столько, что и шагу не ступишь, чтобы на глаза никому не попасться.

— М-д-да…

Впрочем, на этот раз обстоятельства благоприятствовали расследованию. Одна из служанок при допросе Лю Биня вспомнила, как принцесса за несколько часов до смерти встречалась с Ван Мэй, своей дежурной фрейлиной. Ван Мэй, призванная для допроса, подтвердила это обстоятельство и добавила, что принцесса была с ней недолго, потом она спустилась в беседку у озера, где часто медитировал Хань Чжэньшань. Она застала его там и заговорила с ним. Полчаса спустя вернулась к себе, отослав её. Охрана в дверях видела, как она уходила. Принцесса осталась одна. После этого её никто живой не видел.

Приглашенный для беседы Хань Чжэньшань тоже с готовностью признал, что принцесса приходила к нему утром.

— Она была очень грустна и очень обижена, — тихо сказал он. — Как я понял, её очень расстроил поступок отца, приказавшего ей присутствовать в трауре на поминальной службе по принцу Ли Мину. Она считала, что он не должен был так поступать. Равно… — Хань Чжэньшань немного замялся, — равно её высочество принцесса Ицзюнь была обижена на её величество вдовствующую императрицу. Принцесса полагала, что та отнеслась невнимательно, даже безразлично к её чувствам. За время, прошедшее после поминальной службы, императрица ни разу не позвала её к себе, не попыталась утешить…

— Вы ей что-нибудь сказали на это?

— Я попытался объяснить ей, что его величество император безутешно скорбит по сыну, более того, его печаль умножилась тяжёлой болезнью принца Чуня, империя шатается, погиб род Чжао, охрана границ под угрозой. В таких условиях ждать от императора беспокойства по поводу женских огорчений было бы неразумно. Что до императрицы, она тоже оплакивает старшего внука и весьма обеспокоена здоровьем младшего. Однако…

— Однако?

— Однако мне кажется, что я выбрал неверный тон, ибо мои слова не успокоили принцессу, а лишь усугубили её печаль… Больше же всего её расстраивало, что теперь весь двор знает её тайну и она обречена на одиночество… Тут, я полагаю, она была неправа. Люди суетны, алчны и честолюбивы. Многие за право стать зятем императора женятся даже на демоне.

— И вы ей это сказали?

— Нет, конечно, — усмехнулся монах, — Говорить так было бы слишком жестоко с моей стороны.

— Но вы же понимали, что очень нравились принцессе Ли Ицзюнь…

Хань довольно равнодушно кивнул.

— Да, я, конечно, понимал это. Но что мне было делать? С того дня, как я попал во дворец с учителем Сяо, моей уединенной жизни пришёл конец, но поймите и меня, я — даосский монах, мне нет дела до мирской суеты и женских чувств.

— А вы сами знали, что принцесса скрывает гримом недостатки внешности?

Хань усмехнулся.

— Я замечал её хромоту и косоглазие, но особого внимания на это не обращал. Что мне за дело?

— Но вы же должны понимать, если принцесса сочла, что императрица, её бабушка, и император, её отец, пренебрегли её чувствами, это может иметь далеко идущие последствия. А уж позор на глазах всего двора…

— Я говорил ей, что истинная красота — внутри, что важнее всего — чистота помыслов, мудрость и доброта. Однако, как я уже сказал, мои попытки успокоить её оказались безуспешными. Возможно, ей следовало бы поговорить с кем-то, кто более компетентен в вопросах дворцового этикета. Я лишь монах, чьи знания ограничены духовными практиками.

— Но вы же могли бы дать ей совет, — настаивал Ли. — Повлиять на неё. Принцессы всегда ценили мудрость монахов. Ваше слово могло оказать большее влияние, чем все дворцовые советники. Боль принцессы была слишком глубока. Она искала понимания, которого, возможно, не могла найти ни у кого из присутствующих.

— А что я должен был ей сказать? — мягко спросил Хань Чжэньшань, поставив Ли Лунчжэня в тупик.

Ли Лунчжэнь понимал, что именно принцесса хотела услышать от этого человека. Он должен был сказать, что считает её очень красивой, не хромой и очень любит. И даже,