Чумной Лис - Ольга Михайлова

же ехидной улыбкой. — Ведь всё это, Золотая Луна, произошло по твоей вине! Ты же, получив заклинание прадеда, проник в дома Сун и Ван как оценщик, чтобы рассчитаться с ними за учителя, правда? Все считали, что у него не осталось потомков, но у него же остался ты, любимый ученик… Он подлинно любил тебя, и был вправе думать, что именно ты, сын мечника, подаришь покой его душе, отомстив негодяям-доносчикам.

Ци Цзинь Юэ побледнел и опустил голову. Лис, с его полуулыбкой и острым, как бритва, языком, всегда умел попадать в самые уязвимые точки. «Негодяям-доносчикам», — повторил он про себя, чувствуя, как по венам разливается жгучая смесь гнева и сожаления. Слова Лиса были правдой, горькой, как полынь. Он действительно искал способы отомстить. Заклинание Вэня пропускало его туда, куда мог попасть не каждый.

— И что же тебе помешало свести счёты, малыш? Увы, жалкая человеческая слабость. Ты увидел девчонку Сун и… передумал… А ведь хотя бы в благодарность за полученное от учителя знание, ты должен был отомстить. Но нет. Забраться повыше, устроиться получше в теплом стойле с сытным пойлом и красоткой под боком… Человеческие слабости, жалкие человеческие слабости… Все вы одинаковы, людишки…

Лис брезгливо хмыкнул.

— И вот тогда мстить пришлось мне, не знающему человеческих слабостей.

Золотая Луна промолчал. Ли Лунчжэнь спросил.

— …И вы убивали даже женщин?

Вэнь равнодушно развёл руками.

— В моём доме тоже никого не пощадили. Хотя… — Лис ухмыльнулся. — Хотя вообще-то я хотел уничтожить только весь род мерзавца Чжао, а остальных — сыграть на сяо, вызвать грозу, сжечь дотла и не заморачиваться. Однако, когда находишься в круговороте людского бытия, случайности неизбежны. Клянусь, я не собирался специально убивать эту дурочку Шэнь Гоцинь, поверьте, но её угораздило на отпевании принца поглядеть на меня через Баоцан Чжэньли! Бедняжка чуть концы не отдала от ужаса, увидя жуткого оборотня в даосском одеянии. Увы, оставлять её в живых после этого было нельзя…

— И вы забрали украшение?

— Конечно, попади оно к вам, вы тоже могли увидеть меня… раньше времени.

— Но почему от всех ваших жертв разило лисьим запахом? — спросил Ци.

Лис откровенно удивился.

— А чем же ещё может разить от Лиса? Волком, что ли?

— А Цао Цзюньмин и Шэнь Панжунь — убиты вами? — поинтересовался Ли Лунчжэнь.

— Тут я невинен, как дитя, — нахально отрёкся Лис. — Они первые меня убить замыслили: приревновали ко мне эту страшненькую принцессу и дурочку Шэнь Гоцинь. Спросите у вашей подружки Линьсинь, ведь это она предупредила меня о покушении. Тут я, можно сказать, защищался. Ну и надоели они мне, если честно. И, если вдуматься, двор без этих отморозков чище станет. И, кстати, Ци, ты напрасно так рьяно прятал от меня девчонку Линьсинь. Я и не собрался её трогать… Не каждый день кто-то заботится о моем бытии, а сказать ей, что я давно часть небытия — я не мог.

— Но императрица и Сяо? Они знали?

Вэнь хмыкнул.

— Императрица? Нет. Она была под лисьим обольщением. Сяо? Не знаю, может, он и догадывался, что я оборотень. Но я, красивый юнец, пришёл и пообещал ему два монастыря в управление, и он, разумеется, согласился представить меня ко двору. Я навёл сон на императрицу, а Сяо пришёл его разгадать. Так я пробрался во дворец.

— Но принц Ли Мин и принцесса Ли Ицзюнь! Что они вам сделали?

— Почему я должен щадить потомков того, кто не пожалел моих предков? — взвился Лис Вэнь. — Двое против сорока семи казненных? Императорский дом дешево отделался! И этот принц Чунь… Рано вы всё же меня остановили… У меня просто руки не дошли добить его. Однако ладно, одним больше, одним меньше…

— Вы — чудовище! Вы смотрели в глаза императрице, а сами убивали её внуков? Это переходит все границы!

— Чудовищем был её муженёк, покойный император, смотревший в глаза моему прадеду и приказавший по пустому доносу подлеца вырезать всю его семью. Мой прадед, мой дед, мой отец — все они были убиты им, невинные люди, погибшие из-за злобы и зависти одного придворного ничтожества! И что же, простить? Сложить руки и смотреть, как эта династия, потопившая мою семью в крови, продолжает править, наслаждаясь властью и богатством? Границы!? Где были ваши границы, когда мой прадед, старик, был повешен на коньке крыши собственного дома? Где были ваши границы, когда мою мать, молодую женщину, раздели и бросили собакам? Где были ваши границы, когда мою полупарализованную тетку зарубили возле старого сарая? Мой приговор — кара Неба!

Лис вздохнул.

— И, кстати, не стройте из себя святых. У тебя, дорогуша Цзинь Юэ, сто раз мелькала мысль разделаться с Панжунем. Я это сделал за тебя. К тому же — это я выбил из головы девицы Сун всякую мысль о Панжуне. Тут ты мне вообще по гроб жизни обязан. А вы, господин Ли, вырежи кто-то вашу семейку, любимую женушку и трёх детишек, поступили бы так же, как я, если не хуже. Легко быть добродетельным, пока по трупам собственных детей не походишь. Так что нечего тут приговоры выносить. Ладно, мне пора…

И Лис начал медленно бледнеть в воздухе и таять, расползаясь на мелкие клочки тумана… Его рыжая шкура теперь казалась призрачным золотом, прозрачным и невесомым. Глаза, полные жизни, погасли, оставив лишь два темных провала в исчезающем облике. Каждое движение растворялись, не успев достичь своего завершения, как будто сама реальность отказывалась удерживать его бренную плоть.

Стены и потолок легко пропустили сквозь себя его рассеивающиеся очертания, будто он никогда и не существовал. С каждым мгновением его силуэт становился все менее различимым. Только еле уловимый запах мокрой листвы и осенней сырости, смешанный с чем-то диким, напоминали о его присутствии, словно это было не исчезновение, а возвращение в свою первозданную стихию…

Последний отблеск рыжего мелькнул и угас. Воздух вокруг стал чище, прозрачнее, но вместе с тем словно потерял какую-то долю своего привычного наполнения, оставив после себя лишь легкую, едва ощутимую пустоту…

ЭПИЛОГ

— А знаешь ли, Сюань, — обратилась императрица к евнуху, — что истинная сущность соуса раскрывается лишь тогда, когда он проходит через руки мастера, который не только чувствует, но и слышит его?

Вдовствующая императрица, сидя на своем расшитом золотом троне, перемежая повествование о тонкостях кулинарии с воспоминаниями о былых пирах, держала в заложниках несчастного главного евнуха Сюаня. Тот, не смея перебить, лишь кивал, а в глазах его отражалась бездонная тоска. Он уже успел услышать о сорока