Дочки-матери - Алина Дягилева

дом построил его отец, твой прадедушка, его звали тоже Лешей. Младший брат был Макар. Макарушка его звали. Мама мне рассказывала, что Макара очень любили все, он был добрый и ласковый, а папа, в смысле твой дедушка Филипп, был нелюдимый, что ли, тяжело с ним родителям было. Убегал из дома, хулиганил с ребятами, часто на него соседи жаловались. С родителями спорил, отец лупил его без конца. – Ирина Филипповна вздохнула. – А Макара любили все, он прям светлый такой мальчик был. Это мне бабушка твоя, мама моя, рассказывала, самого отца я не сильно-то и помню, он бросил нас, когда я маленькая еще была. Он ей, видимо, рассказал, а она мне. Так бы мы и вообще ничего о нем не знали. Он ведь приютский был. Родители умерли его, когда ему лет семь было.

– А брат? – Алекс жадно ловил каждое слово.

– А брат утонул в болоте. Незадолго до того, как родители умерли. Они ведь так любили его. Когда он утонул, они оба словно с ума сошли. Перестали на работу ходить, за домом следить, Филипп часто голодным оставался, бывало, на улицу ночью выставляли, даже зимой и без одежды. Так страдали по погибшему сыну, что про живого словно и забыли совсем. Или как будто наказывали его за смерть брата. – С этими словами мама вдруг отвела глаза в сторону и замолчала. Потом глубоко вдохнула и продолжила: – В общем, так несколько месяцев прошло, а однажды умерли оба одновременно. Филиппа в приют забрали, там он до шестнадцати лет прожил, а потом выпустился.

– А что было в приюте? – Алекс весь сжался, приготовившись услышать ответ, но мама пожала плечами.

– Я не знаю, про приют он никогда маме не рассказывал. Злился, когда про него спрашивали. Не хотел вспоминать. Наверное, несладко было там. В те-то времена. В общем, после приюта он вышел, отучился в техникуме, на работу устроился сварщиком, маму мою встретил, они поженились, я родилась, а когда мне было шесть лет, он из дома ушел и не вернулся. Мама говорит, он пил много, бил ее часто, меня иногда. Я плохо помню. Вообще плохо его помню, он не то чтобы много времени со мной проводил, знаешь.

Мама снова отвела взгляд, но потом с усилием повернулась и посмотрела в глаза сыну. Ей тяжело давался этот взгляд, но она смотрела ему в глаза, а он смотрел на нее. Она протянула руку и взяла его за руку. Он придвинулся к ней. Она ничего больше не сказала, но ему было достаточно и этого. Несмотря на весь этот год отстранения, его мама все еще была здесь. Она была заперта в башне своей боли, но она была еще жива. Так думал про себя Алекс, пока они сидели вот так и держались за руки. «Я увезу ее отсюда, – думал он. – Я увезу нас обоих отсюда, и все это закончится».

– А как этот дом нам достался? – спросил он после нескольких минут молчания.

Мама снова посмотрела в окно и отпила из кружки.

– Отец умер, когда я была уже замужем за папой. Мы ничего не знали о нем все эти годы, где он пропадал, но, когда он умер, мама получила извещение о смерти и вступила в наследство. Мы даже и не знали, что он этим домом владел. Он все эти годы стоял тут и пустовал. Маме он был не нужен, и она подарила его нам с папой. Тогда он нам тоже был ни к чему, мы пару раз съездили, посмотрели, и все. А пару лет назад вот решили вдруг, что устали от города, и вспомнили, что у нас есть дом в деревне. Приехали, посмотрели на него, ну и дальше ты знаешь. Папа привел его в относительный порядок, но, конечно, надо еще делать и делать, чтобы стало хорошо, правда… – Мама замолчала.

«Но делать некому и незачем», – закончил про себя Алекс.

Он погладил маму по руке, хотя ему хотелось погладить ее по голове, как маленькую девочку.

– Спасибо, мам, – сказал он и встал, чтобы пойти. Мама подняла на него глаза и ненадолго задержала его руку в своей.

– А почему ты спросил об этом?

Алекс немного помедлил с ответом.

– Мне стало интересно, кто я. И кто был до меня.

Мама кивнула, хотя, кажется, она ничего не поняла.

Алекс вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь, и пошел в свою комнату. Было восемь часов. Еще два часа до встречи с ребятами.

Он взял свою тетрадь с записью приходов других родителей и вышел во двор. Против обыкновения, уселся не на террасе, а на старых качелях, сделанных из длинной, почерневшей от времени доски. Качели скрипели и раскачивались очень медленно, так как были очень тяжелыми, поэтому Алекс с братом никогда особо на них не качались, но теперь, зная их историю, Алекс взобрался с ногами, засунул тетрадку в задний карман и стал медленно раскачиваться. Вперед-назад, вперед-назад, сначала по очень маленькой амплитуде, потом постепенно все выше. Он крепко держался руками за ржавые железные цепи, на которых висела доска. Качели скрипели, рискуя разбудить всех соседей, но Алекса это не останавливало. Он качался все сильнее, и в какой-то момент у него появилось то чувство в животе, которое бывает, когда в самой высшей точке ты замираешь, а через долю секунды несешься со скоростью свободного падения вниз. Продолжая качаться, Алекс огляделся по сторонам. Взлетая вверх, он видел крышу своего дома, крыши соседних домов, видел поворот дороги и даже крышу магазинчика, у которого они встречались с ребятами. Повернувшись в другую сторону, он увидел поле и начинавшийся за ним лес, а перед ним бывшее болото. Алекс поежился, как от холода. Странное чувство овладело им, захотелось тут же слезть с качелей и побежать в дом, но он заставил себя остаться и смотреть дальше. Все вокруг было освещено утренним солнцем, бояться было нечего, убеждал он сам себя и продолжал смотреть в сторону болот.

В ушах свистел ветер, живот сжимался при каждом падении, руки крепко вцепились в железные цепи, глаза смотрели в сторону болот. Алекс качался и качался, и вдруг почувствовал, что что-то изменилось. Он не мог объяснить, что именно, но все стало вдруг немного другим. Он взглянул на свой дом, он выглядел так же, а вот дома соседей вдруг изменились. Вместо симпатичных новых коттеджей с разноцветными крышами виднелись такие же, как и его, старенькие домики со ставнями и печными трубами. Во