Кровный омут - Наталия Лирон

– на это просто не оставалось часов и минут. Господь любит медленную тишину внутри и снаружи. Теперь понятно, почему глубоко верующие люди часто уходят в монастыри – такой тишины в современном мире попросту нет.

– Варя, могу ли я вам давать какие-то поручения? Например, куда-то съездить? Отвезти-привезти? – Мы вышли из банка в оттепельный зимний день, обложенный серой хмарью, будто ватой.

– Разумеется, – она даже слегка удивилась, – у меня ненормированный рабочий день, по условиям контракта не более сорока часов в неделю. Если больше, то платится двойной тариф, но обычно до такого не доходит.

Мы шли по проспекту, под ногами хлюпала каша из талого снега и реагента.

– Понятно, – мне стало интересно, сколько стоят ее услуги, но я постеснялась спросить, – тогда можете ли вы заехать в определенный магазин, купить пирожных, я расскажу, каких, и отвезти моей маме в больницу? Скорее всего, в палату вас не пустят, но передачу точно заберут.

– Да, конечно, – она остановилась, достала из сумки телефон, – запишу в заметки. Отвезти нужно сегодня или можно завтра в первой половине дня?

– Конечно, можно завтра.

Почти стемнело, хоть на часах всего пять с копейками, – на кладбище ехать уже поздно. Поеду завтра утром.

Вернувшись в отель, я рухнула на кровать – мирская жизнь утомляет гораздо больше, чем монастырская, полная бесконечных послушаний. Энергию отнимают не сами дела, а постоянное беспокойство о них. И чем больше я делала для того, чтобы остаться в миру, тем больше мне хотелось вернуться в монастырь. Я знала, что если действительно вернусь, то меня примут – с разговорами, расспросами, увещеваниями и наставлениями, но примут. Снова определят в трудницы, и мой духовный путь начнется практически заново, но это неважно.

Вечер я посвятила покупке одежды, от чего устала еще больше. Снова поужинала монастырским хлебом и, завернувшись в одеяло, как в кокон, легла в кровать. Пустота серой тоской разлилась внутри. Та выжженная пустыня, которая после смерти Киры и Феди медленно-медленно превращалась в сад, зарастала травой в молитве и послушании строгому распорядку дня. Но теперь без ежедневной заботы этот сад высыхал и съеживался.

Утром я проснулась в кровати – впервые за последние дни я не сползла среди ночи на пол.

Глава 14

Семь лет назад

«Пади на лицо твое!»[7]

«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешную».

Головой в пол, руки раскинуты в стороны. Белая рубаха глаженая, крахмальная и деревянная. Холод гуляет по спине.

Пол каменный, и я дышу на него, будто на могилу. Осознание приходит не сразу – с дыханием. Это и есть моя могила – той, которая любила, страдала, улыбалась и плакала для людей, с людьми.

Густой ладанный воздух храма давит на плечи, погребая под собою людей. Краем глаза вижу подошву ботинка и уголок рясы – отец Александр приехал специально на постриг и стоит со свечой, строгий и благостный. Свечной свет, отражаясь, теплится в его зрачках. Хорошо, что он тут – мой духовный проводник к Господу.

Мы верим в то, во что хотим верить. Уверовать несложно, если ты к этому стремишься. Так же, как и разувериться.

«Я не знаю, какая я буду завтра. Но сейчас я здесь. И я вся Твоя, Господи. Прими меня всю, что есть».

Больше я себе не принадлежу, отдаю свою волю в Его руки.

Архиерей бросает ножницы на пол:

«Хочешь?»

Меня окутывает страх. Обратной дороги уже не будет:

«Хочу, отче».

Снова бросает:

«По доброй ли воле?»

«Да, владыка».

И еще раз… И в третий раз я уже не боюсь.

Наконец он говорит: «Постригается раба божия Анфиса…»

Отныне у меня новое имя.

Матушка настоятельница его выбрала – для монастыря оно редкое, непривычное, но на мой день рождения выпали святцы Анфисы Римской.

День назад, когда я уже ждала пострига, позвала она меня на беседу после трапезы.

«Радости в тебе мало, дорогая Софья, – игумения взяла меня за подбородок, – боли много, труда и послушания тоже много, только без радости в вечные врата не постучишься. Господь – это не только испытания, но и благость. Тихая радость от благодати его. Поэтому и имя у тебя будет тихое, цветущее, по имени великой святой, оно поможет тебе в иноческом пути».

Вот она радость, стучится в сердце. Будто груз грехов падает вниз, вместе с отстриженными локонами.

Определенность, причастность – всегда радость.

Сестры помогают мне надеть скуфью и апостольник поверх белой рубахи – я теперь одна из них. И это новое, будто новая кожа ложится пока чуть непривычно и кривовато, болезненно приживаясь на старые шрамы.

У матушки Агафии в глазах слезы умиления. Более святой и светлой души я не встречала. Она верует настолько истово и полно, что где-то на самом дне души прячется зависть к этому большому светлому чувству.

«Благословляю тебя, сестра Анфиса», – шепчет она мне, принимая в объятия.

Я смиренно опускаю главу, не замечая, как плачу.

Пять лет назад

– Привет, пап.

Хлипкая ограда, самый простой памятник, обычная надпись: «Решетников Максим Иванович», даты рождения и смерти. Он умер летом – время смертей.

Вокруг не топтано – некому ходить.

– Не осталось у тебя никого, – киваю камню.

Я вдруг подумала, что мы с мамой так и не поговорили о том, что отец умер, и я даже не знаю, знает ли она. И вот она рядом – ее будущая могила. Даже камень надгробный есть – с именем и датой рождения. От этого становится как-то не по себе. Будто… все уже готово. Это как накрытый стол, за которым тебе ждут. Но я стараюсь об этом не думать, снова возвращаясь к могиле отца.

– А я молилась о тебе, как о живом, – у меня с собой ничего нет, чтобы убрать могилу, – а ты вон уже где… с Господом. Вместе с Женьком нашим, навсегда молодым, с внуком и зятем.

Сырые небеса уныло смотрели сверху.

Наверное, так и закончится наш род – неоткуда больше будет ему продолжаться. Мы с Тонькой вряд ли родим детей. Она не сможет. А я… какие мне дети. Да и не от кого.

«Помяни, Господи Боже наш, в вере и надежде живота вечнаго новопреставленнаго раба Твоего Максима…»[8]

Слова молитвы проговариваются привычно легко. Столько раз я их повторяла – и вслух, и про себя, вымаливая господнюю милость для сына и мужа. Теперь вот для отца. Для меня он новопреставленный.

Звук мобильника в кладбищенской тишине кажется оглушительно