Кровный омут - Наталия Лирон

После бесконечно длинного дня, начавшегося с кладбища, ночь провисала бельевыми веревками, пустыми и мокрыми, в липкой тревоге. Мои покойники держали крепко.

И поскольку уснуть все равно не получалось, то остаток ночи я провела в обнимку с новеньким ноутбуком, вспоминая, как нажимать на кнопки – буду настраивать систему под себя.

Все эти годы я мирилась с тем, что ты уготовил мне, Господи… пять долгих лет.

Десять лет назад

– Гм… да… – качает головой, – видок у тебя так себе.

– Привет, – смотрю на нее, будто не видела пару лет, хотя на самом деле виделись мы всего пару месяцев назад.

Молчим.

Я только-только стала послушницей и испросила у матушки Агафии благословления на визит сестры. Она дозволила Тоне войти на территорию монастыря и прогуляться по саду.

– Тонь, – я поправляю платок, – ты приехала рассказать, как плохо я выгляжу?

На мне вещи, одолженные в безвременное пользование у сестер, – длинная, серая, в мелкую клетку юбка длиной почти в пол, внизу простая рубаха, сверху растянутая синяя кофта на старомодных костяных пуговках и жилетка на два размера больше. Черный платок.

– Я уезжаю, – взгляд исподлобья, – не могу больше. Или окажусь в дурке, как мать, или покончу с собой, или припрусь к тебе под крылышко – тот же дурдом, только звучит как будто бы благороднее.

– Куда? – ничего не отвечаю на «дурдом».

– Опять в Новосибирск, – она крутит головой, инстинктивно пытаясь сбросить свой платок. – Как ты можешь носить все время эту дрянь?

– Я уже привыкла, – я улыбаюсь.

Мы прохаживаемся по монастырскому саду, я еще даже не послушница и вольна выходить за ворота без благословения, но стараюсь придерживаться внутреннего распорядка и правил.

– Господи, бред, просто бред! – Тоня останавливается. – Ты это серьезно, Сонь? Ведь мы…

– Да, я помню, – останавливаюсь вслед за ней, – только я собиралась самоубиться, а ты этого и не заметила. Это смертный грех, так бы я к сыну и мужу точно не приблизилась. Даже представить жутко, что это у меня вполне могло получиться. Если ты пришла снова говорить на эту тему, то напрасно.

Молчит. Поворачивается и идет по дорожке:

– Мне просто очень тяжело жить. И тяжело видеть, что тебе жить легче.

Усмехаюсь:

– Ты и понятия не имеешь, как я себя чувствую на самом деле.

– Тогда зачем? – недоумевает она. – Зачем тогда, Сонь?

– Искупление, – удивляюсь ее непониманию. – Я не спасла их, не сумела уберечь. Почему же я должна искать легкой судьбы? Ты не мать одному и не жена второму – твоя совесть как раз куда чище моей.

– Ой, я тебя умоляю, – закатывает глаза, – наслушалась тут своих сектантских проповедей.

– Брось, – указываю на лавку, – можем сесть, если хочешь. Какие уж там сектантские проповеди…

Из-под ее черного платка торчат рыжие кудри – огненные и яркие в серо-будничной осенней хмари. А под импровизированной юбкой (кусок ткани на тесьмах, обернутый вокруг бедер) длинные ноги в узких джинсах. Она всегда была красивой. И всегда одна – как так вышло-то?

– Слушай, – мне хочется спросить, – а почему у тебя никогда не было ни парня, ни мужчины?

Она снова останавливается:

– Что?

– Знаешь, я сейчас подумала, что ты ведь очень красивая, намного симпатичнее меня, а парня у тебя вроде никогда и не было. Как так получилось?

– Ерунда, – задумывается, – и если ты не знаешь, это не значит, что у меня никого не было. Я просто не рассказывала.

– Да? – смотрю с сомнением. – А почему?

– Мы что, сейчас будем говорить о моей несложившейся личной жизни? – возмущается Тоня.

Откровенно говоря, я не понимаю, зачем она приехала, и не знаю, о чем говорить. Мы стоим возле лавки, так и не садимся. Она вздыхает. Я вздыхаю. Между нами пропасть их смертей. Их жизни нас связывали, их смерти – развязали.

– Мне жаль, что все так, – наконец говорю я.

– Ты что, тут навсегда? – В ее лице сомнение, сожаление.

– Пока не уверена, но похоже на то, – пытаюсь улыбнуться.

– Кошмар! – кривится она. – Ты уже монашка или еще нет?

– До монахини мне еще далеко – это не экзамен и не быстрый путь. Но я и не тороплюсь.

– Гм… да, – Тоня разводит руками. – Как может человек так сильно поменяться всего за несколько месяцев?

Развожу руками:

– Жизнь меняет. И смерть тоже.

Она разворачивается в обратную сторону:

– Я уезжаю послезавтра. Не знаю, как долго мы не увидимся. Думаю, что очень долго. Мне работу предложили. Хорошую.

Вокруг нас топорщат узловатые ветки облетевшие яблони. Поздняя осень наполняется неспешной вдумчивостью и тишиной. Я уже привыкла к размеренности монастырской жизни, к строгому распорядку, а главное, к тому, что не нужно ни о чем думать, не нужно принимать никаких решений – тебе говорят, что делать и как, ты ничего не решаешь сам. И это так освобождающе легко!

– Как мама? Как отец? – спрашиваю я, чувствуя легкий налет вины.

– А, – она отмахивается, – отец все так же бухает, того и гляди сопьется, мать в дурке. Что тут говорить!

– Как же они останутся, если ты уедешь? – мне неловко спрашивать.

– Ты же уехала, – с нажимом говорит она, – и ничего. Тебя же это не остановило. Меня тоже не остановит. Я нашу квартиру сдала и перевела мать в платную клинику. Ну как клинику – там что-то среднее между дуркой, санаторием и домом престарелых.

Подходим к вратарне.

– Спасибо, что рассказала, – мне и хочется с ней распрощаться, и не хочется.

– Обращайся, – в голосе сарказм. – Слушай, неужели ты и правда готова провести тут всю жизнь? – Тоня подергивает плечом, оглядывая обитель – простой деревянный храм, двор в размякшей осенней грязи.

– Поживем – увидим, – что я еще могу ответить? – Пока я отсюда уходить не собираюсь.

Мы входим внутрь, где Тоня снимает с себя черный платок и длинную юбку.

Сестра Макрина, несущая послушание во вратарне, поглядывает на ее огненные локоны с любопытством. Я тоже. Конечно, я не забыла, как выглядит моя сестра, но все равно смотрю со странным любованием, стараясь запомнить ее образ. Наверное, мы действительно еще долго не увидимся. Мне нравится в ней все: рыжая копна волос чуть ниже плеч, узкие джинсы, стройные ноги. Кажется, она похудела – заострился подбородок и четче обрисовались скулы. Мне хочется ее обнять, я подхожу ближе, но так и остаюсь стоять:

– Береги себя, Тоня, и прости меня за все, пожалуйста.

– А, – она шмыгает носом совсем как в детстве, – пусть твой бог тебя прощает. Ты мой телефон помнишь?

Киваю.

– Позвони,