Прекрасные украденные куклы. Книга 2 - Кристи Уэбстер

Но я не хотела этого контроля. Не сегодня. Сегодня я хотела сдаться. Отказаться от бремени постоянной бдительности, распластаться в полном доверии. Я верила в это с костями, с кровью: он не предаст. Не причинит зла.

«Говори со мной, детка», — его стон был полон муки, лицо залилось румянцем. Он сжал мой клитор так, что мир вспыхнул белым огнём, затмив на миг его черты. Внутри всё сжалось в спазме, и я вскрикнула — не от боли, а от шока наслаждения, такого острого, что оно граничило с болью.

Его ответный стон был звериным, диким. Он держался на самой грани.

«Доведи меня, Диллон, умоляю...», — прошептала я, и в голосе звучала не просьба, а разрешение, дар. «Я твоя. Полностью.».

Мир кувыркнулся, когда он перевернул нас с легкостью, поражающей для его напряжённого тела. Мы всегда двигались в странной, идеальной синхронности, как два сломанных осколка, внезапно сложившиеся в целое. Его губы нашли мои в поцелуе, который был не лаской, а заявкой, поглощением. И в этот миг он вошёл в меня полностью, без остатка.

Боль — острая, живая — пронзила едва зажившую рану на бедре. Я вздрогнула, но не оттолкнула его. Вместо этого впилась пальцами в его волосы, втянула в поцелуй глубже, подставилась под его удары, подбадривая тихим стоном. Да. Вот так.

И он… он сорвался с цепи.

Вежливый, сдержанный, всегда контролирующий себя Диллон исчез. Остался только мужчина, охваченный бурей — не ярости, а какой-то первобытной, всепоглощающей потребности соединиться, пометить, присвоить в самом чистом смысле. Он не берег меня, как хрупкую вещь. Он владел мной — своим телом, каждым движением, каждым стоном, который вырывался из его груди и впивался в мою кожу. Это не было насилием. Это было исповедью. Каждый толчок был словом в этой исповеди — о любви, о ярости за мою боль, о безумном страхе потерять, о клятве больше никогда не отпускать.

«Боже…» — он прошипел, впиваясь зубами в мою распухшую губу, и в этом жесте не было агрессии, только предельная, почти болезненная интенсивность чувства. «Я так, блять, сильно тебя люблю…»

Эти слова, вырванные на пике страсти, стали целительным огнём. Они прижгли те рваные, незаживающие края души, о которых я даже не подозревала. Диллон не просто касался меня — он прижигал своей любовью старые шрамы.

«Я тебя тоже… тоже люблю…» — успела выдохнуть я, и мир взорвался.

Оргазм накатил не волной, а обвалом. Он смыл всё — мысли, страх, боль, прошлое. Я просто была. Была точка слияния, где заканчивался он и начиналась я. И когда его жар хлынул в меня, спазмом прокатившись по всему телу, я не чувствовала ни отторжения, ни грязи. Чувствовала завершённость.

Он рухнул на меня, тяжёлый, потный, его сердце колотилось о мою грудь в бешеном ритме. И в этом стуке я слышала не просто биение органа. Слышала обещание. И знала, что скоро к этому ритму присоединится ещё один — тихий, настойчивый, наш.

«Это навсегда, детка», — его шёпот, губами, прижатыми к моей мокрой щеке, был тихим, но абсолютным. «Я потерял тебя однажды... но теперь... блядь, ты навсегда рядом со мной».

Это было обещание не мне. Обещание моему сердцу. И на этот раз моё сердце — это израненное, недоверчивое существо — знало. Знало, что это правда.

Такую любовь нельзя убить. Её можно пытаться раздавить, сжечь дотла, разбить на тысячи острых осколков. Но пока мы есть друг у друга — два сломанных, упрямых существа, — мы будем собирать её заново. Из пепла. Из осколков. Из боли и из надежды.

Потому что она того стоит. Он того стоит. Мы того стоим.

И наш ребёнок — этот крошечный, немыслимый шанс на будущее посреди кошмара — он того стоит больше всего.

Патрульная машина 2039.

Цифры горят на распечатке, как бельмо на глазу. Я перечитываю их снова. И ещё раз. Мозг отказывается складывать эти символы в осмысленную, чудовищную картину.

Из моей груди вырывается не смех, а короткий, резкий, сухой звук — нечто среднее между удушьем и проклятием. Звук настолько неожиданный и мёртвый, что в гуле оперативной воцарилась тишина. Все взгляды устремились на меня.

«Он… подарил Бенни… гребаную полицейскую машину?» — мой голос звучит не как крик, а как низкое, хриплое недоумение. Я не верю своим глазам, не верю ушам, не верю этой реальности.

«Объяснений нет. Камеры показывают, как он снимал её со стоянки в день вашего спасения», — голос Маркуса плоский, но в нём слышится та же самая, застывшая ярость. Он говорит факты, потому что любые эмоции сейчас просто взорвут голову.

Невероятно. Чистейшее, наглейшее безумие. «Как он… как он вообще мог думать, что это сойдёт ему с рук?»

Маркус пожимает плечами, и в этом жесте — вся горечь нашего поражения. «А с чего бы нам усомниться? Если бы не твоя находка и не эти заявления… мы бы и не подумали».

Он прав. Чёрт возьми, он прав.

С какой стати? Он — лейтенант. Столп системы. У него вся власть, весь авторитет. Этот скользкий, гнилой ублюдок годами жил у нас под самым носом, дышал одним воздухом, отдавал приказы, хлопал по плечу. И всё это время… всё это время он был архитектором этого ада. Кормил монстра. Дарил ему инструменты.

«Значит, Бенни сейчас разъезжает на патрульной машине», — я произношу это вслух, и слова кажутся бредом. «Он может остановить кого угодно. Кто станет его проверять? Кто посмеет?»

Маркус с силой ставит свою кружку на стол. Звук костистый, резкий. Вокруг — гудит работа: десятки людей пробиваются через горы архивных отчётов, начиная с 80-х, выискивая совпадения, пропажи улик, странные закрытия дел. Воздух спёртый от кофе, пота и тихой, кипящей ненависти.

«Мы надеемся, он затаился. После твоего первого побега он годами не проявлял активности», — говорит Маркус, но в его голосе нет надежды. Есть только холодный расчёт.

«Тогда было иначе», — выдыхаю я, чувствуя, как по спине пробегает холодок. «Тогда он не терял всё. Сейчас… он либо заляжет на дно, чтобы восстановить силы и вернуться за мной. Либо сорвётся. И начнёт убивать снова, чтобы заполнить пустоту».

«А Мэйси?» — имя, как удар током. Я вздрагиваю.

«Бенни будет злиться на неё», — бормочу я, представляя эту адскую динамику. «Постарается держать в узде».

Диллон, до этого молчавший тёмной грозовой тучей у окна, сжимает мою