Прекрасные украденные куклы. Книга 2 - Кристи Уэбстер

Это было нужно не мне.

Это было нужно моей девочке.

И она справилась.

Завершение — лучший лекарь. И сегодня мы сделали для нее первый, самый трудный шаг. Вселенная Бенни стремительно сжимается. И скоро мы раздавим его в этой тесноте.

Два дня. Сорок восемь часов молчания, упрямого, как гранитная глыба. В палате пахнет антисептиком и ложью. Врачи говорят, он может выписаться сегодня. Отлично. Значит, у него остались считанные часы, чтобы стать очень, очень разговорчивым.

«Хватит тянуть время, — мой голос низкий, рычащий, будто из самой глотки. — Игра окончена».

«Я хочу сделку». Голос у него гнусавый, раздавленный — сломанный нос делает свое дело. Этот ублюдок, должно быть, накачался обезболивающим до беспамятства, если до сих пор верит, что у него есть козыри. У нас достаточно улик, чтобы похоронить его под сотней лет тюрьмы. Мы могли бы сложить папки с обвинениями и выложить из них дорожку прямо в ад.

«Я отдаю вам Бенни. И мы заключаем сделку».

Что-то ледяное и тяжелое сжимается у меня под ребрами. Может ли это быть правдой? Или это последняя, отчаянная уловка загнанного в угол зверя?

«У тебя не так много козырей», — бросаю я, стараясь, чтобы в голосе не дрогнула ни одна нота.

«Но один есть», — он прищуривает единственный глаз, не распухший от синяка. Взгляд скользкий, как масло.

Я медленно провожу ладонью по щетине, которая колется, как стальная стружка. Вопрос рождается спонтанно, низко и подло, как удар ниже пояса. «А Бенни знает, что у тебя есть другие дети?»

У него дергается глаз. Едва заметно. Черт возьми. У его сына была точно такая же нервная привычка. Я чувствовал это с самого начала — что-то знакомое, отталкивающее, родное сквозило в каждом жесте Бенни.

«Он ведь не в курсе, да?» Мои губы растягиваются в улыбке, в которой нет ни капли тепла.

Его плечи внезапно напрягаются, пальцы впиваются в грубую ткань больничного покрывала. «Не впутывай близнецов. Ты меня слышишь? Не трогай их».

Невероятно. После всего, что он сделал со своей старшей дочерью, после того как довел ее до гибели, в этой омерзительной туше просыпается что-то, похожее на отцовский инстинкт. Только не к той, которую он сломал, а к другим. Почему? Что было не так с Бетани? Что такого особенного в ней одной, что сделало ее жертвой, а этих — предметом какой-то извращенной защиты? В голове всплывают обрывки историй, которыми Бенни, пьяный и сентиментальный, делился с Джейд о своей сестре. Каждое слово было ножом.

«Знаешь что, — говорю я, наклоняясь к нему, и мой шепот звучит леденяще, по-волчьи. — Думаю, нам стоит попросить девочек помочь. Чтобы они позвали братца. Может, нарядить их в милые платьица, снять трогательное видео… Привлечь его внимание по-настоящему».

Я никогда не подвергну их опасности. Ни за что. Но эта свинья не должен в этом знать.

Он издает хриплый звук, будто захлебывается собственной желчью. «Я не знаю, где он. Я просто оставил машину. И все. Больше я о нем ничего не слышал».

«Как вы связывались?» — давлю я, не отрывая взгляда.

Его челюсть работает, скулы выпирают буграми. «У меня… есть номер. Одноразовый. Только для крайних случаев».

Маркус, стоящий у изголовья, молча кивает и открывает блокнот.

«Проверим по GPS, как только позвоним», — бросаю я ему.

«Не сработает, — скривился Стэнтон в пародию на ухмылку. — Он включает телефон только раз в день. Ровно в полдень».

Какого черта?

«Только у меня этот номер. Только для связи в одну сторону, когда это необходимо».

Я резко смотрю на часы. Без двадцати три. Полдень давно в прошлом.

«Мы с тобой свяжемся», — говорю я абсолютно бесцветным тоном и выхожу из палаты, Маркус — по пятам.

За дверью, в стерильном свете коридора, поворачиваюсь к нему: «Все равно проверь все, что можно. Если след холодный — будем ждать до завтрашнего полудня».

«А если и это не сработает? — голос Маркуса тих и деловит. — Можем попросить Джейд. Позвонить, попытаться выманить. Сказать, что она в опасности».

Я останавливаюсь. Представление на секунду проносится перед глазами: ее голос в трубке, притворный страх, а на другом конце — тот, кто сломал ее жизнь.

«Он не придет, — говорю я хрипло. — Разве что в мешке для трупов».

И, уже шагая прочь, бросаю через плечо, чтобы слова врезались в стены и долетели до той палаты: «А этого мешка с дерьмом — отправляй в камеру. Его время вышло. Он нам больше ничего не даст. А за все остальное — пусть отвечает там, где ему и место».

Справедливость придет не из его рта. Она придет извне. И мы ее дождемся.

Аромат ванили, теплого масла и сахарной пудры обволакивает меня, едва я переступаю порог дома Кэсси и Брента. Он не просто витает в воздухе — он заполняет собой пространство, густой, уютный, почти осязаемый. И сквозь эту сладкую дымку пробивается звук, от которого что-то разжимается внутри — ее смех. Легкий, беззаботный, похожий на перезвон хрупкого стекла. Музыка, после долгого немого перерыва.

«У меня так точно не получится!» — снова смеется Джейд, и в этом смехе слышно скорее веселье, чем досаду.

«Детка, — отвечает голос Кэсси, пока я заворачиваю в гостиную, — главное в десерте — душа, которую в него вложили. А она может быть любой формы и размера. Правда, любимый?» — обращается она к Бренту, который стоит у панорамных дверей в патио, скрестив мощные руки на груди. Его улыбка широка и спокойна.

«Каждое ее слово — истина в последней инстанции», — подтверждает он, и в его голосе звучит глубокая, непоколебимая нежность.

«Чем это тут божественно пахнет?» — вклиниваюсь я в их круг, и мой голос звучит непривычно для меня самого — легче, мягче.

Джейд оборачивается, и ее лицо озаряется свежим, ярким светом. «Я испекла торт!» — объявляет она, подбегая и обвивая мою талию руками. Она прижимается, и в ее объятиях есть что-то одновременно хрупкое и цепкое. «Я скучала».

Ее волосы пахнут корицей и чем-то своим, родным. Я провожу ладонями по ее рукам, ощущая под пальцами тонкую кость запястий, и глубоко вдыхаю. «Можем отнести Жасмин. Она будет в полном восторге».

Она отстраняется ровно настолько, чтобы скривить носик в комичной гримасе. «Он… не очень фотогеничный».

Я бросаю взгляд на кухонную столешницу. Рядом стоят два торта. Один — безупречный, ровные слои, гладкая глазурь, работа мастера. Второй… Второй